Цветы для ведьмы

— Ян.

— Расскажи о себе, Ян. Все. С самого начала.

Ян не понимал, что именно ему говорить, но вся ее серьезность заставила его тут же ответить. Он отвел взгляд в сторону скал. Сначала говорилось тяжко, неприятно и грустно, но постепенно становилось легче — он рассказал о матушке, об отце, о Мареке. О том, почему пошел вместо него. Герда слушала, не перебивая.

— И.. когда умерла Ладочка, — Ян замолчал, чувствуя сухость в горле. — я не знал, что делать. Вся деревня на ушах стояла, все винили наш дом. Брат.. не мог и слова вымолвить. Не плакал даже. Я тогда сказал, что она погибла из-за меня. Марек после этого меня возненавидел. Может, от облегчения, что не он виноват, а может, от стыда, что позволил мне это сделать. Но мне тогда было все равно.

— Какой он, твой брат?

— Марек-то? — Ян усмехнулся. — Дурак, каких еще поискать надо. Бегал за мной как тень, мне иногда приходилось даже прятаться от него у Леса, но он всегда меня находил. Поэтому и в прятках я ему всегда проигрывал. А после.. после смерти Лады отвернулся. Наверное, я сам во всем виноват. Во всем этом. Надо было быть лучше. Я ведь у него один.

— Почему?

Он посмотрел на свои огрубевшие ладони.

— Потому что это моя ноша. Вина, что камнем легла на мои плечи.

Герда остановилась так резко, будто налетела на невидимую стену. Погруженный в свои мысли, Ян этого не заметил, но она уставилась на него расширенными глазами.

Она снова ощутила под ногами каменное поле, но вместо лица Яна видела другое — разбитое, залитое кровью. Память вернула ей тяжесть камня в руке и влажный хруст ломающихся костей. Следом в памяти всплыли слова Ярилы:

«..Все мы здесь из одной беды выросли. Из вины, что на моих плечах камнем лежит. Это моя ноша, моя плеть...»

Герда смотрела на Яна, заново изучая его. Может, про это говорила Ярила? Он нес на себе чужую вину, сделав тот самый выбор.

— Все пытался услужить людям, — продолжал Ян. — чтобы они простили нашу семью, перестали тыкать пальцами. Настолько пытался, что забыл о собственном братце. О том, что ему, может, тоже плохо. Честно, я тоже его поначалу ненавидел. Считал трусом, ни на что не годным дураком. Даже издевался над ним, бывало, дразнил. Так что я не какой-то хороший парень, если ты меня когда-либо таким считала.

Он криво улыбнулся.

— А какими были твои.. сестры? — осторожно спросил он.

— Заботливыми, — выдохнула Герда, все еще пытаясь осмыслить услышанное.

Больше Герда не сказала ни слова. Понимая, что больше она ничего не добавит, Ян продолжил:

— Мои маменька и папенька тоже заботливыми были, особенно матушка.

Они зашли в избу. Остаточное тепло от очага сразу же окутало их, вытесняя въевшийся холод скал.

— Никогда никому не вредили, зла не держали, соседям тоже помогали. Не понимаю, почему Лес выбрал именно нашу семью. За что? Может, это кара за Ладочку..

— Лес не выбирает, кого будет звать, — ответила Герда, подходя к столу.

Ян удивленно посмотрел на нее и сел в свой угол на шкуры.

— Но.. отец говорил.. когда забрали прошлого юношу, его матушка пыталась пойти вместо него, но Лес не дал. Не пропустил ее, заставил вернуться. Так она еще вернулась в таком ужасе, что поседела за ночь. Потом вообще ни с кем почти не разговаривала.

— Лесу не нужны старики и женщины.

— О чем ты толкуешь? Хочешь сказать, вместо Марека мог пойти любой.. юноша? Нет, за столько-то лет они наверняка проверили же? Не могли же силой потащить? Волхвы ведь слышали имя. Шепот из чащи назвал его. Как это.. к-как? Это же..

— Я не знаю, — жестко перебила она. — Ничем не могу я тебе помочь, человек. Сама не знаю Лес до конца. Знаю только то, что он есть. И что он.. — она поежилась. — ..бережет поляну. И все, что на ней. Так говорила Ярила. Так говорю и я.

— Что она еще говорила?

Герда взяла со стола пучок сухой полыни и посмотрела на Яна.

— Спасибо, что починил крышу. И за.. за то, что у избы сделал. Стало теплее.

— Завалинка, — Ян улыбнулся. — Я рад помогать тебе и дальше, ведьма. Чем смогу. А если не смогу, то научусь и помогу.

Герда коротко кивнула и ушла в темную часть комнаты.

Ян остался один.

Он лег, натянув на себя жесткую шкуру — на полу валялись рассыпавшиеся лепестки сорванного им венка.

«Цветы для ведьмы» — так он их назвал, бормоча под нос, пока не закрыл глаза.