Осколки

Она отняла телефон от уха и нажала отбой. Потом отключила звук и бросила трубку на пассажирское сиденье и долго сидела, смотря невидящими глазами в лобовое стекло.

Полгода.

Ее муж изменял ей полгода. Ее подруга знала об этом полгода. Ее коллеги шептались за спиной полгода.

А она сидела в своей бухгалтерии, сводила дебет с кредитом, варила ему супы, гладила рубашки и думала, что у них все хорошо.

Дура. Тупая, усталая, жалкая дура.

Стекло машины запотело от ее дыхания. Наташа смотрела, как капли медленно стекают по стеклу, и чувствовала, как внутри обрывается последняя тонкая струна. Та самая, что до последнего звенела слабой надеждой: «А может, простить? Может, все еще наладится?»

Нет.

Ничего не наладится.

Она медленно подняла телефон, посмотрела на список контактов и нашла Андрея.

Нужно было позвонить ему. Сказать, что она знает. Что все знают. Что она больше не будет терпеть.

Но она не позвонила.

Она просто сидела в машине, в пустом подземном паркинге, и смотрела в одну точку. И думала о том, что все эти годы любви, заботы, верности обернулись жалким фарсом. Просто фоном для его настоящей жизни, в которой была молодая, свежая Анечка из «Престиж-групп». Беременная, блин.

Наташа закрыла глаза и прислонилась затылком к подголовнику.

Она не знала, что делать. Правда, которую она так боялась узнать, обрушилась на нее не из вчерашнего чека, не из его молчаливого признания. Правда пришла через грязные сплетни в женском туалете, через шепот коллег, через трусливое молчание лучшей подруги.

Как обычно, жена узнает последней. Последней идиоткой, которая ему верила.

Наташа медленно опустила голову на руки и заплакала.

Она плакала о себе. О своей доверчивости. О своей глупости. О том, что она, взрослая женщина, мать двоих детей, бухгалтер с двадцатилетним стажем, не заметила, как ее мир рассыпается в труху.

И никто не пришел ей помочь. Никто не протянул руку. Даже подруга, которую она считала сестрой, выбрала молчание.

Потому что так удобнее. Потому что никому не нужны чужие проблемы.

Она сжала пальцами руль так сильно, что кожа на костяшках побелела.

И вдруг она вспомнила, что сказала Света в туалете: «Такие до последнего делают вид, чтобы не потерять кормушку». Кормушку. Ее жизнь, ее дом, ее дети — все это было, оказывается, просто кормушкой. А она — обслуживающим персоналом.

Наташа подняла голову и посмотрела на свое опухшее лицо в зеркало заднего вида.

— Ты что, собираешься простить его? — спросила она у своего отражения.

Отражение молчало.

— Нет, — сказала она сама себе. — Хватит.

Она завела машину и выехала из паркинга, даже не оглянувшись на здание института. Плевать на работу. Плевать на отчеты. Плевать на всех.

Она ехала, не зная куда. Просто по улицам города, в котором прожила всю свою жизнь.

Она остановилась только у реки и вышла из машины. Встала у парапета, глядя на мутную февральскую воду. Ветер бил в лицо и леденил.

Наташа смотрела на воду, на серое небо, на грязный снег на берегу.

Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя на низ полукруглые лунки.

— Я не прощу, — сказала она ветру. — Никогда.

Ветер подхватил ее слова и унес в серое небо. А она стояла на берегу, сжав зубы, и в ее душе, среди руин, пробивалась робкая вера в себя.

Она вытерла лицо и посмотрела на часы. Четыре часа дня, рабочий день еще не кончился. Но она больше не вернется туда, где над ней смеются.

Она села обратно в машину и включила звук на телефоне, который выключила после разговора с Ириной.

Там не было ни единого пропущенного от Андрея. Только с работы, и сообщение от Ирины: «Наташа, где ты???».

Наташа удалила сообщение, написала на работу, что ей стало плохо и она ушла на экстренный больничный.

Потом завела машину и поехала в ту самую квартиру, из которой вчера ушел муж. Она не знала, что скажет. Не знала, что сделает.

Но она знала одно: больше она не будет жалкой. Больше она не позволит никому делать из нее дуру.

Она будет жить всем назло.

И весь мир узнает, что значит предать Тихорецкую Наталью Владимировну.