Страница 7 из 66
Глава 4
Справедливость любой ценой
Галя
Я подхожу к своей тумбочке. Выдвигаю верхний ящик, достаю старую жестяную банку из-под леденцов, которая служит мне копилкой, и высыпаю её содержимое на стол. Звенит мелочь. Шуршат несколько смятых сотенных бумажек.
Я быстро пересчитываю свои скудные сбережения.
Семьсот сорок рублей. И всё. Папа в этом месяце прислать не сможет, у них на фабрике штрафы вкатили всей бригаде из-за сломанного станка.
Я смотрю на эти жалкие копейки, и страх перед каким-то там криминальным мажором окончательно вытесняется праведным гневом. Я пахала как лошадь! Мыла их мерзкие туалеты и оттирала жир от плит до кровавых мозолей!
А они…
— Нет, Анечка, — зловеще спокойно говорю я, сгребая деньги обратно в банку. — Просто так я этого не оставлю.
— Галь, ты меня пугаешь, — подруга сглатывает. — Ты чего удумала?
— Я заберу свои деньги. И свою трудовую с нужной печатью.
Аня издаёт какой-то нечленораздельный звук. Кажется, в её представлении после всех этих криминальных разборок на моей жизни уже можно ставить крест. Мало того, что Тамара Ильинична подставит с трудовой, так ещё и малолетний пацан, играющий в криминального авторитета, устроит мне весёлую жизнь.
Но у меня другие планы. Разгуляев меня вообще не волнует, а вот с Тамарой меня ждёт увлекательная беседа.
— Но как? Начальница же тебя слушать не станет! — пищит Аня. — Она тебя ненавидит!
Я усмехаюсь, и в этой усмешке нет ничего весёлого. Пусть я и провинциалка, но всё же не глупая овечка. У меня есть и красный аттестат, и мозги. И я воспользуюсь тем, что дала мне природа и моё трудолюбие.
— Знаешь, Аня, чем хороша работа в самом низу пищевой цепи? — я поворачиваюсь к ней. — Ты видишь всю грязь.
— Какую грязь?
— Буквальную. И документальную, — заявляю я и начинаю загибать пальцы. — Во-первых, я прекрасно знаю, как Тамара переклеивает сроки годности на заветренных сосисках. Во-вторых, у нас на складе в подсобке вчера мышь сдохла, а антисанитария там такая, что СЭС этот гадюшник закроет с первой проверки.
— Фу-у-у, — выдыхает Аня и морщит нос. — И ты хочешь ей этим угрожать?
— Это еще не всё, — мой голос становится жёстче. — Главный козырь — это её любимая племянница Снежаночка. Которая сидит на кассе.
— А с ней что не так?
— У неё нет своей медицинской книжки. Она работает по поддельной, купленной в переходе на чужое имя. И я точно знаю, что она регулярно тянет деньги из кассы, пробивая мимо чека кофе и пирожки.
Аня восхищенно выдыхает, глядя на меня как на гениального злодея. И я чувствую в этот момент, как по венам разливается уверенность. У меня всё получится.
Отличный план.
— И ты ей всё это выскажешь?
— Я поставлю ей ультиматум, — киваю я и решительно направляюсь к шкафу. — Либо она прямо сейчас отдает мне мою зарплату до копейки и ставит печать по собственному желанию, либо я иду в Трудовую инспекцию. А заодно пишу подробнейшую жалобу в Роспотребнадзор. С фотографиями.
— У тебя есть фотки? — поражается Аня.
— Я вчера ещё днём специально сфотографировала ту сдохшую мышь на складе. На всякий случай, а то как чуяла, что без проблем при увольнении по собственному не обойдётся, — невозмутимо сообщаю я. — Мой папа всегда говорит: без бумажки ты букашка, а с компроматом — человек.
— Галя, ты просто монстр, и твой папа тоже! — Аня нервно хихикает, но тут же снова серьёзнеет. — А вдруг там этот Разгуляев трётся?
— Да кому нужна наша помойка утром? Этот мажор сейчас дрыхнет в своей шелковой постели после ночных разборок.
Опять она мне про этого криминала недоделанного говорит. Уверена, что ему нет до меня никакого дела.
Я быстро скидываю с себя остатки провонявшей одежды и иду к раковине в углу комнаты. С остервенением умываюсь ледяной водой, смывая с лица усталость и остатки ночного страха. Растираю щёки жёстким полотенцем до красноты.
Потом открываю створку своего шкафа. Наряжаться мне не во что, да и не за чем. Я выбираю свою стандартную броню: простые, ничем не примечательные синие джинсы, купленные ещё на рынке в моём поселке, и чистую серую водолазку с высоким горлом. Никаких вырезов и страз у меня в гардеробе не водится. Одежда должна быть функциональной.
— Ты хоть глаза подкрась, — робко советует Аня, наблюдая, как я натягиваю джинсы.
— Я иду выбивать долги, Аня, а не на свидание, — отрезаю я.
Беру деревянную расческу и жёстко прочесываю спутанные за ночь волосы. Заплетаю их в тугую косу, чтобы ни один волосок не выбивался. Лицо у меня сейчас, наверное, такое же суровое, как у моего деда, когда он шёл ругаться с председателем колхоза.
Проверяю карманы. Паспорт и ключи на месте, телефон заряжен на двадцать процентов, но для звонка в инспекцию хватит.
— Удачи, Галчонок, — шепчет Аня, когда я берусь за дверную ручку. — Будь осторожна, умоляю.
— Не переживай. Я быстро. Туда и обратно.
Я выхожу из комнаты, громко хлопнув дверью.
Утренний город уже начинает просыпаться. Гремят первые трамваи, редкие прохожие кутаются в шарфы, спеша на остановки. Я шагаю быстро и размашисто, печатая шаг. Ветер бьёт в лицо, но я его не замечаю, занятая репетицией своей убедительной речи в голове.
«Тамара Ильинична. Статья восемьдесят Трудового кодекса Российской Федерации. Расчет при увольнении производится в день увольнения
…».
Нет, надо начать жестче. С мыши.
«Тамара Ильинична, вы знаете, какой штраф по СанПиНу за грызунов на продуктовом складе?»
.
Идеально.
Я дохожу до нужного перекрестка и сворачиваю на узкую улочку, ведущую к заднему двору нашей забегаловки.
Здесь, на отшибе, всегда тихо и пустынно. Сюда обычно подъезжают грузовики с продуктами, здесь же стоят огромные, вечно воняющие гнилой капустой мусорные баки. Я решаю зайти через чёрный ход для персонала, чтобы не устраивать сцену в зале, если там вдруг есть утренние посетители.
«
Либо деньги и запись в трудовую на стол, либо звонок в инспекцию»
, — повторяю я про себя, как мантру, сжимая в кармане куртки свой дешёвый смартфон.
Я решительно сворачиваю за угол кирпичного здания, ощущая, как из меня во все стороны прёт праведная уверенность в своей правоте.
Делаю ещё два шага к железной служебной двери и вдруг замираю, как вкопанная.
Воздух застревает в лёгких.
Возле зелёных мусорных баков, прямо поперёк дороги к двери, стоит огромный чёрный мотоцикл, хищно поблескивая хромом в тусклом утреннем свете.