Страница 13 из 66
Глава 7
Новая жизнь
Галя
Запах хлорки в университетской лаборатории на факультете пищевых производств сегодня особенно едкий. Кажется, он пробирается даже под кожу, споря с моим любимым дегтярным мылом. Для кого-то это вонь, а для меня — аромат порядка.
Я поправляю дужки очков, которые вечно сползают на кончик носа, и замираю над бюреткой.
Капля за каплей. Реактив должен окрасить раствор ровно в нежно-розовый цвет, ни тоном темнее. Ошибусь на миллиграмм — и всё, технология нарушена, результат в мусорку.
В химии, как и в жизни, полумеры не работают.
— Галчонок, время практики уже вышло, лучше сюда посмотри! — Аня, моя соседка и по совместительству главная поставляющая сплетен в мою жизнь, чуть ли не в нос мне тычет своим смартфоном. — Это же Разгуляев! Смотри, какой он тут наглый на этом байке. Просто секс на колёсах, честное слово. Вон, наша королева с параллельного потока бы за ним на край света поехала, даже если бы он её просто на багажник посадил.
Я даже взгляда не отвожу от колбы.
Розовый… ещё капельку… есть. Идеально.
— Ань, убери экран, у меня тут реакция идёт, — ворчу я, записывая цифры в журнал. — И вообще, чего ты в нём нашла? Обычный мажор с дефицитом внимания и избытком родительских денег.
— Ой, да ладно тебе строить из себя суровую училку! — Аня вздыхает и присаживается на край лабораторного стола, за что тут же получает от меня сердитый взгляд. — У него же харизма вёдрами плещется. И эти татуировки на шее… М-м-м. Скажи же, что он горячий?
Я закрываю журнал и наконец поворачиваюсь к ней. Аня смотрит на меня с надеждой, как будто от моего одобрения зависит её личная жизнь.
— Мой папа говорит: если на заборе что-то красиво написано, это ещё не значит, что за забором что-то хорошее. Внешний блеск — это часто просто способ скрыть низкое качество сырья, Ань. Посмотришь на такую харизму поближе, а там — ни воспитания, ни совести. Одни понты да выхлопные газы.
Аня на секунду замирает, а потом заливается смехом, хлопая ладонью по коленке.
— О-о-о, ну всё, пошло-поехало! Девять утра, а «мой папа говорит» уже в эфире. Галчонок, вот честно, у тебя день не день, если ты хоть раз батю не процитируешь! Это у тебя вместо молитвы или как пароль для входа в систему?
Я чувствую, как щёки обдаёт жаром. Непроизвольно тянусь к лицу и смущённо чешу кончик носа.
Знаю, что это выглядит глупо, но ничего не могу с собой поделать. Поймала. Опять она меня подловила. Но я правда считаю, что он меня хорошему научил.
— Ну… есть такое, — бубню я, стараясь не смотреть ей в глаза. — Это просто… ну, база. Понимаешь? Лучше уж я буду говорить проверенные временем вещи, чем молоть языком хрен знает что. Слова-мусор только эфир засоряют, Ань. От них пользы ноль, один шум. А в папиных советах есть и логика, и жизнь как она есть. Без этих всяких «вайбов» и «крашей».
Я складываю руки на груди и демонстративно закатываю глаза, показывая всем своим видом, что я думаю про испорченный современностью язык и нормы. Взять того же Разгуляева.
Когда на прошлой неделе я влетела в забегаловку, то была готова к битве не на жизнь, а на смерть. В голове прокручивала текст ультиматума: «Тамара Ильинична, либо трудовую с записью по собственному и деньги, либо я звоню в Роспотребнадзор». А про себя ещё добавила козырь — фотографию дохлой мыши на складе.
Но битвы не случилось.
Тамара сидела за своим столом в подсобке такая тихая, такая бледная, что мне на мгновение стало почти неловко. Она не орала, не брызгала слюной, не грозилась вызвать полицию за порчу имущества. Просто подняла на меня заплаканные глаза, вздохнула, как проколотый воздушный шарик, и молча пододвинула ко мне конверт.
— Здесь твоя зарплата, Николаева, — голос у неё был сиплый, будто она до моего прихода час кричала. Или её час пугали. — И трудовая. Печать по собственному, как ты хотела. Забирай и уходи. Пожалуйста.
Я открыла конверт. Пересчитала деньги. Там было ровно столько, сколько я насчитала за свои смены, до последней копейки. Трудовая была с аккуратной синей печатью. Никаких «уволена за порчу имущества», никаких штрафов.
Я, честно говоря, опешила.
— И… всё? — спросила я, всё ещё сжимая в кармане телефон с фотографией дохлой мыши наготове.
— Всё, Галя, — Тамара даже не подняла глаз. — Ты своё получила, я своё поняла. Иди.
Я не стала допытываться, что именно она поняла и отчего у неё трясутся руки. Просто взяла своё и вышла с чистой совестью.
А на улице… На улице, прислонившись бедром к своему чёрному байку, стоял Разгуляев. Курил. Смотрел на меня с этим своим ленивым прищуром, от которого у нормальных людей, наверное, сердце в пятки ухает. У меня оно просто сжалось от раздражения и смутной, невысказанной догадки.
Он ничего не сказал. Только усмехнулся уголком губ, выдохнул дым и покачал головой, словно говоря: «Ну ты даёшь, Золушка».
Я вздёрнула подбородок и прошла мимо с прямой спиной.
Но осадочек остался. Вспомнился наш разговор про сыр в мышеловке. А что, если эта мышеловка захлопнулась за моей спиной бесшумно и мягко? Что если я не знаю, что она есть? Это ведь не значит, что её там нет… Это значит только одно. Что кто-то очень грамотный её поставил.
— Земля вызывает Галчонка! Приём! — Анин голос выдёргивает меня из воспоминаний. — Ты чего зависла? Опять папины афоризмы в голове перебираешь?
— Вспоминала, как на собеседование в «Зёрнышко» ходила, — соврала я, встряхивая головой и отгоняя образ байкера из головы. — После того, как с Тамарой разобралась.
— А, ну да! Ты же мне так и не рассказала толком! Как прошло-то твоё собеседование?
— Нормально прошло, — я пожимаю плечами, но в голосе против воли пробивается гордость. — Пришла, показала трудовую. Там запись — уволена по собственному желанию. Никаких пятен. Управляющая, Лидия Семёновна, женщина строгая, сразу спросила: «Почему ушли с прошлого места?». Я честно сказала, что из-за конфликта с начальницей, подробностей не давала. Она помолчала, полистала моё резюме, а потом говорит: «Николаева, мне нравится, что вы не поливаете бывших работодателей грязью. Это редкость. Выходите на пробную смену в понедельник».
— И ты вышла! — Аня хлопает в ладоши. — И теперь ты официально бариста, а не Золушка при фритюре!