Страница 34 из 35
- Я хочу тебя, - сказала Эмилия. Ей было страшно произнести это так прямо, но после всего пережитого она больше не желала прятать самое важное за приличными словами. - Не потому, что сегодня свадьба. Не потому, что должна. Я хочу тебя.
Что-то в его лице дрогнуло. Та последняя нить, на которой держалось самообладание, оборвалась.
Он поцеловал её снова - глубже, горячее. Эмилия обвила руками его шею, и Доминик прижал её к себе так тесно, что она почувствовала каждый тяжёлый удар его сердца. Его ладони скользнули по её спине и задержались на талии; от каждого движения по коже проходила горячая дрожь.
Эмилия сама расстегнула первую пуговицу его жилета. Потом вторую. Пальцы дрожали, и Доминик накрыл их своей рукой.
- Уверена?
Она посмотрела на него - на мужчину, которого когда-то идеализировала, потом пыталась забыть, ненавидела за способность всё ещё волновать её и наконец увидела настоящим.
- Если спросишь ещё раз, я сама тебя раздену из чистого раздражения.
Доминик коротко рассмеялся, и смех снял последнюю неловкость.
- Угроза убедительная.
- Проверишь?
- Боюсь до дрожи.
Они засмеялись прямо в поцелуе. Эмилия запуталась в лентах платья; Доминик попытался помочь и уронил шпильку под кровать.
- Очень романтично, - прошептала она.
- Я планировал лучше.
- Вот твоя вечная беда.
Он уткнулся лбом ей в плечо, смеясь. Неловкость окончательно прогнала страх. Эмилия вдруг поняла, как глупо ждала от этой ночи какой-то безупречности. Был Доминик - тёплый, живой, слишком высокий, чтобы удобно справляться с её застёжками, - и она сама, не знавшая заранее, что делать с собственным волнением.
Когда последняя лента поддалась, Доминик медленно снял платье с её плеч. Эмилия инстинктивно хотела прикрыться, но остановилась. Его взгляд не был оценивающим. В нём было такое открытое восхищение, что смущение стало почти сладким.
- Не смотри так.
- Не могу.
Он коснулся губами её плеча, потом ключицы. Эмилия втянула воздух, когда тёплые губы скользнули ниже, а ладонь осторожно легла ей на бок. По коже прошла горячая волна, и она невольно подалась ему навстречу.
Она провела ладонями по его плечам и помогла снять рубашку. Под пальцами оказалась горячая кожа, напряжённые мышцы. Эмилия коснулась губами тонкого шрама у виска.
- Марсель.
- Ты помнишь.
- Теперь я хочу помнить всё.
Доминик закрыл глаза на секунду, потом поцеловал её ладонь. В этом простом жесте было столько нежности, что в глазах у Эмилии защипало.
Он узнавал её медленно - ладонями, губами, короткими вопросами. Когда его рука впервые скользнула по обнажённой груди, Эмилия вздрогнула и прижалась ближе. Доминик тут же остановился.
- Хорошо?
Она не смогла ответить сразу; дыхание рассыпалось на короткие вдохи. Тогда Эмилия сама взяла его руку и вернула туда, где хотела чувствовать.
- Не останавливайся.
В его глазах вспыхнуло желание - сильное, почти дикое, - но он по-прежнему следил за каждым её движением. Это сводило с ума сильнее всего: знать, как трудно ему сдерживаться, и всё же быть уверенной, что одного её слова будет достаточно.
Он уложил её на постель и ещё долго целовал - губы, шею, плечи, чувствительную кожу груди и живота. Эмилия перестала понимать, где заканчивается смущение и начинается наслаждение. Она тянулась к нему сама, всё чаще произнося его имя не как просьбу, а как ответ.
Когда между ними наконец не осталось ни одежды, ни расстояния, Доминик снова замедлился. Его лоб коснулся её лба.
- Эмилия.
В одном имени был вопрос.
- Да.
Первое мгновение близости оказалось непривычным и чуть болезненным. Доминик сразу остановился. Эмилия вцепилась пальцами ему в плечи, переждала резкую новую чувствительность и почувствовала, как он дрожит от усилия не двигаться.
- Посмотри на меня, - тихо попросил он.
Она открыла глаза. Его лицо было совсем близко - без насмешки, без привычной самоуверенности. Только любовь, желание и тревога за неё.
- Всё хорошо, - прошептала Эмилия и притянула его ближе. - Теперь да.
Дальше боль отступила. Остались медленное движение, к которому тело привыкало вместе с ним, тепло, нарастающее волнами, его губы у её виска и тихий шёпот её имени. Эмилия тянулась к нему сама, не пряча ни желания, ни нежности.
Наслаждение нарастало не сразу, и тем сильнее ошеломило, когда накрыло. Эмилия задохнулась, прижалась к нему, забыв о приличиях и о том, как выглядит. Доминик удержал её, а через несколько мгновений его собственное напряжение тоже сорвалось. Он спрятал лицо у неё на шее, тяжело дыша, пока она гладила его волосы и чувствовала, как постепенно замедляются оба сердца.
Некоторое время они просто лежали, всё ещё тесно прижавшись друг к другу. Эмилия улыбнулась первой.
- Значит, вот к чему приводят десять лет упрямства и молчания.
Доминик поднял голову.
- Надеюсь, это только начало.
Она коснулась его лица, и внезапно к горлу подступили слёзы - не от боли, а от счастья, которое, казалось, не помещалось в груди.
- Я люблю тебя.
Доминик закрыл глаза, словно эти слова всё ещё могли ранить его своей ценностью, и поцеловал её ладонь.
- Скажи ещё раз.
- Я люблю тебя.
Он прижал её к себе, и Эмилия услышала его ответ у самого виска.
- И я тебя. На этот раз я услышал с первого раза.
Позже они лежали рядом в темноте. Дом почти затих; где-то внизу ещё закрывали двери, по саду прошёл ночной ветер. Эмилия устроилась головой на плече Доминика. Его пальцы лениво перебирали её волосы.
- О чём думаешь? - спросил он.
- Что всё получилось совсем не так, как я представляла в восемнадцать.
Доминик напрягся.
- В плохом смысле?
- В хорошем.
Она приподнялась на локте.
- Тогда я мечтала о человеке, которого сама придумала. Он никогда не сердился не вовремя, всегда говорил нужные слова и, разумеется, сразу понимал, что безумно меня любит.
- Отвратительно скучный человек.
- Очень, - согласилась она, улыбаясь в темноте.
- Надеюсь, я значительно лучше этого безупречного чудовища.
- Ты громче, - сказала Эмилия после притворного раздумья.
- Уже достоинство, - невозмутимо решил Доминик.
- И упрямее.
- Это я даже не стану оспаривать.
- А иногда совершенно невыносим.
- Эмилия, я начинаю сомневаться, что это вообще комплимент.
Она рассмеялась и положила ладонь ему на грудь.
- Но ты настоящий.
Доминик перестал шутить.