Пока сердце помнит

Фредерик посмотрел на кольцо.

- Ты пожалеешь.

- Возможно. Но это будет моя ошибка.

Она вышла прежде, чем слёзы успели появиться. В коридоре её ждал отец. Сэр Эдмунд был бледен и держался за трость обеими руками.

- Милая…

Эмилия подошла и обняла его.

- Ты знал не всё, папа.

- Я должен был спросить больше.

- И я тоже.

Они простояли так несколько минут. Потом сэр Эдмунд попытался извиниться за деньги, за Фредерика, за собственную доверчивость. Эмилия остановила его.

- Мы разберёмся. Но теперь - вместе.

Только поднявшись в спальню и закрыв дверь, она позволила себе заплакать. Не по Фредерику одному, не по разрушенной свадьбе и даже не по потерянному спокойствию. Она оплакивала жизнь, которую уже успела мысленно прожить, хотя эта жизнь никогда не была настоящей.

Когда слёзы закончились, впереди осталось пугающе много пустого места. Никто больше не говорил Эмилии, каким должен быть следующий шаг. От этой мысли было и страшно, и удивительно легко.

После разговора с отцом Эмилия спустилась в сад. Ей не хотелось оставаться в доме, где каждая вещь напоминала о будущем, которое ещё утром казалось определённым: ткань для свадебного платья лежала в комнате наверху, на секретере ждала список гостей, садовник уже обещал сохранить белые розы к июлю.

Она дошла до старой яблони и остановилась. За стеной сада тянулись поля Уинтеров. Земля, о которой мужчины последние недели говорили так, словно это были только цифры на бумаге, имела запах, цвет и память. Здесь её мать учила её различать птиц. Здесь отец когда-то ставил маленькую Эмилию на седло перед собой. На дальней ферме жила семья, чей старший сын родился в один день с ней.

Сэр Эдмунд вышел вслед за дочерью. Он шёл медленнее обычного.

- Я должен был рассказать тебе раньше, - сказал он.

Эмилия повернулась.

- О документах?

- О том, сколько поставил на эту сделку.

Она прикрыла глаза.

- Папа.

- Я хотел со временем увеличить сумму твоего брачного обеспечения с двадцати до двадцати пяти тысяч. Земля у нас есть, но свободных денег меньше, чем полагает общество. После смерти твоей матери я перестал понимать половину бумаг из Лондона, а Фредерик говорил о судах и кредитах так уверенно, будто никакой опасности не существовало. Я позволил желанию сделать тебе лучше заглушить осторожность.

- И ты доверял.

- Да.

Он произнёс это без попытки оправдаться. Эмилия вдруг увидела не отца, который должен всё знать, а пожилого человека, испугавшегося за будущее единственного ребёнка и совершившего ошибку.

- Я не сержусь.

- А следовало бы.

- Тогда буду завтра. Сегодня у меня и без тебя длинный список мужчин, на которых я сержусь.

Сэр Эдмунд улыбнулся.

- Бомонт в нём высоко?

- Неприлично высоко.

- Он приходил ко мне первым.

- Знаю.

- И я на него разозлился. Потом прочёл бумаги.

Эмилия вздохнула.

- Не надо сейчас говорить, что он был прав.

- Он был прав насчёт риска и неправ насчёт способа.

Она посмотрела на отца с благодарностью.

- Именно.

Они прошли по саду до террасы. Сэр Эдмунд опирался на её руку, хотя обычно терпеть не мог помощь.

- Ты жалеешь о Фредерике? - спросил он.

Эмилия задумалась.

- Да. Но не так, как ожидала. Я жалею человека, которому доверяла. Жалею нашу спокойную жизнь. Жалею, что он оказался способен скрыть от меня такое и при этом искренне считать себя заботливым.

- Он, возможно, действительно тебя любит.

- Любовь не освобождает от честности.

Сэр Эдмунд кивнул.

- Это хорошая мысль. Запомню на случай, если Бомонт решит сделать ещё что-нибудь глупое.

Эмилия невольно засмеялась. Смех быстро перешёл в тихий вздох.

Неопределённости впереди хватало: долги, разбирательство, разбитая помолвка, Доминик. Но Эмилия больше не хотела немедленно заполнять пустоту новым решением. Пусть будущее немного подождёт. Она разберётся с ним сама.

Глава 11. Самое ужасное предложение руки и сердца

Доминик узнал о разрыве помолвки через два часа. Розалинда услышала новость от горничной Уинтеров, приехавшей за лекарством для сэра Эдмунда, а через несколько минут уже нашла брата на конюшне. Доминик выслушал её, ничего не сказал и велел оседлать Ареса.

Через час он стоял в библиотеке Уинтер-парка.

Эмилия вошла не сразу. За это время Доминик успел придумать четыре разных способа начать разговор и отверг каждый. Когда дверь наконец открылась, все приготовленные слова исчезли.

Она выглядела усталой, но не сломленной. Волосы были собраны небрежнее обычного; на лице не осталось следов слёз, хотя глаза слегка покраснели.

- Если пришёл сказать «я предупреждал», можешь сразу уехать.

- Не пришёл.

- Хорошо.

Доминик хотел подойти. Не стал.

- Ты в порядке?

- Буду.

- Что сказал Уэсткотт?

- Правду. Наконец.

Она прошла к окну. Доминик увидел на столе бумаги с расчётами и снова почувствовал знакомое желание что-нибудь сделать немедленно.

- Я могу помочь с долгами.

Эмилия даже не обернулась.

- Доминик.

- Послушай. Пока поверенные разбираются, можно закрыть самый опасный кредит. Я дам деньги Эдмунду.

- Нет.

- Почему?

Теперь она повернулась.

- Потому что я не возьму их у тебя.

- Это бессмысленная гордость.

Эмилия отвернулась к окну. За стеклом лежали поля, а Доминик уже говорил о них так, будто перед ним были только сумма долга и готовый выход.

- Возможно.

- Ты можешь потерять землю.

- Мы найдём другой выход.

Доминик начал ходить по комнате. Он видел проблему, видел решение и не понимал, почему Эмилия отказывается поставить одно рядом с другим.

- Тогда выйди за меня.

Слова вырвались прежде, чем Доминик понял, что сказал. Тишина после них стала почти оглушительной. На одно безумное мгновение сердце ударило радостью: он увидел Эмилию своей женой так ясно, будто это уже произошло. А затем заметил её лицо и понял, что сумел превратить самое желанное для него будущее в деловое предложение.

Эмилия моргнула.

- Что?

Теперь можно было остановиться. Сказать, что он выразился неудачно. Доминик, разумеется, сделал худшее из возможного и продолжил.