Пока сердце помнит

Это было приятно услышать. Простое желание мужчины жениться на ней, без загадок и бурных признаний. Эмилия подумала о последних неделях, о Доминике, который внезапно вторгся в ее спокойствие и заставил вспоминать чувства, от которых она давно отвыкла.

И сказала:

-Хорошо.

Разумнее было некуда. И все же, произнеся согласие, Эмилия почувствовала не облегчение, а тревогу.

Доминик узнал о новой дате от Николаса за завтраком.

-Примерно через семь недель, -сказал брат.

-Что?

-Свадьба.

Доминик сложил газету.

-Почему?

Николас поднял брови.

-Обычно потому, что люди хотят пожениться.

-Я не об этом.

-Знаю.

Доминик выдержал до полудня. Потом оседлал Ареса и поехал к Уинтер-парку, всю дорогу убеждая себя, что хочет поговорить о компании.

Эмилию нашел в конюшне. Она расчесывала Розмари собственными руками, хотя рядом стоял конюх. Доминик любил эту ее привычку еще в юности -тогда она всегда говорила, что лошадь должна знать хозяина не только по поводьям.

Увидев его, Эмилия вздохнула.

-Только не начинай, -предупредила Эмилия, едва он вошел.

-Семь недель? -Доминик остановился у двери денника.

-Я сказала не начинать этот разговор. -Эмилия продолжила расчесывать Розмари, хотя рука уже двигалась заметно резче.

-Почему такая спешка? -спросил он после короткой паузы.

-Потому что это моя свадьба, Доминик.

-Я заметил. И все же…

Он осекся. Розмари беспокойно переступила, и Эмилия провела щеткой по ее шее, не глядя на Доминика.

-Тогда перестань говорить так, словно я должна согласовывать дату с тобой.

-Уэсткотт торопится.

-Или я, -тихо возразила Эмилия. -Эта мысль тебе не приходила?

Доминик замолчал.

-Ты?

-Да.

Ответ вызвал тяжелую, совершенно неразумную злость.

-Почему?

Эмилия резко повернулась.

-Потому что дату своей свадьбы я решу сама.

Розмари беспокойно переступила. Эмилия погладила кобылу и вышла во двор. Доминик последовал.

-Ты его любишь?

-Опять?

-Ответь.

Она засмеялась, но в смехе не было веселья.

-Ты ревнуешь, -сказала Эмилия. Теперь в ее голосе не было ни насмешки, ни сомнения.

-Чепуха, -отрезал он раньше, чем успел подумать.

-Правда?

-Да, -сказал Доминик, выдержав ее взгляд чуть дольше, чем следовало.

Ответ прозвучал плоско даже для него. Эмилия чуть склонила голову и молча подождала.

-Тогда зачем ты примчался сюда сразу после разговора с Николасом?

-Из-за «Баркли и Холл», -ответил Доминик и сам услышал, как неубедительно это прозвучало.

-Лжец, -почти устало сказала она.

-Я действительно проверяю их дела.

-И действительно ревнуешь. Одно другому не мешает.

Доминик хотел возразить -и не смог. Эмилия стояла перед ним с раскрасневшимися щеками, сердитыми карими глазами и выбившимся у виска локоном. Каждое ее слово било по ревности, которую он еще минуту назад отрицал. Он задержал взгляд на ее рту.

Осознание пришло вместе с резким, почти болезненным желанием коснуться губами этого упрямого рта -не спорить, не доказывать, а хотя бы на мгновение заставить ее забыть имя Фредерика.

-Доминик, -сказала она тише.

В ее голосе было предупреждение. Он услышал его. И все же сделал шаг.

-Не говори.

Он поцеловал ее прежде, чем успел придумать хоть одно оправдание.

Поцелуй вышел совсем не таким, каким должен был быть первый поцелуй между мужчиной и женщиной, знавшими друг друга почти всю жизнь. В нем не было осторожного вопроса. Было раздражение, ревность и недели сдерживаемого желания.

Губы Эмилии оказались мягче, чем он представлял в те минуты, когда категорически запрещал себе что-либо представлять, и это совпадение мечты с реальностью почти лишило его разума.

Она застыла. На один страшный удар сердца Доминик понял, что снова причинил ей боль, и уже разжал руки.

Но Эмилия вдруг вцепилась пальцами в его плечи и ответила.

От ее ответа у него сорвало остаток самообладания. Доминик притянул ее ближе, ладонь скользнула по спине к талии, и он почувствовал, как она прижалась к нему всем телом. Эмилия тихо вдохнула прямо ему в губы; этот звук прошел по нему горячей дрожью.

Теперь она целовала его сама -не девочка, которая когда-то просила любви, а женщина, которая ничего не просила и все же хотела его в эту секунду так же сильно. От этого желания стало не победно, а страшно: если она сейчас оттолкнет его, он все равно уже будет знать, каково это -держать ее и быть желанным.

Эта мысль заставила Эмилию прийти в себя.

Она резко отступила. Доминик сразу разжал руки, хотя ладони еще помнили тепло ее талии.

Несколько секунд между ними было слышно только тяжелое дыхание Розмари за дверью конюшни и их собственное.

Эмилия провела пальцами по губам. Они горели.

-Теперь можешь смеяться.

Лицо Доминика изменилось так резко, что она почти пожалела о словах.

-Эмилия…

-Как тогда.

-Я никогда больше не стану смеяться над тем, что ты чувствуешь.

-Я знаю.

Слезы выступили у нее на глазах, и Доминик ощутил их как собственный позор.

-В этом и проблема. Я всегда знала, что ты не хотел сделать мне больно.

-Сейчас я не смеялся.

-Нет. Сейчас ты просто решил, что можешь меня поцеловать, потому что ревнуешь.

Доминик открыл рот. Хотел сказать, что дело не только в ревности, но не знал, чем оно было еще. Желанием? Страхом опоздать? Яростью при мысли о ее свадьбе? Ни одна из этих причин не позволяла удерживать ее против воли.

-Я не знаю, почему это сделал.

Эмилия прикрыла глаза. Когда снова посмотрела на него, в лице была усталость.

-Вот когда узнаешь, возможно, поговорим.

Она ушла. Доминик не последовал за ней. Каждый мускул требовал догнать, прижать к себе еще раз, заставить выслушать. Но любое оправдание сейчас прозвучало бы так, будто он снова требует от нее понять его. Он остался во дворе один, с ее вкусом на губах и неприятной уверенностью, что после этого поцелуя прежней жизни уже не будет.

Эмилия добралась до своей комнаты прежде, чем позволила рукам задрожать.

Она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Колени дрожали, губы все еще горели, но сильнее всего пугало не это. Память возвращала не только его руки на талии, а тот миг, когда она сама потянулась к нему.

Нет. Не унизительно.