Страница 32 из 68
Правила гласили, что назвать дракона нужно полным именем, но боги смилостивились. Он чувствовал Дагона. Айрэ злился и переживал. Не думал ни о нежити, ни о венце.. Волновался, как бы что не случилось на охоте с Констанцией. Не зря Амаль за ужином брякнула, что у них любовь.
Разукрасил он Дагона знатно. Ходило поверье, что чем сильнее дракон, тем крупнее узор на теле всадника, имитирующий чешую зверя. У всадницы Дракса, близкого друга их семьи, метка покрывала лишь руки, а у всадника его отца - заходила на грудь и на шею. Айрэ повезло чуть меньше. Узор вился у него по рукам, шее, заползал на щеку и, огибая бровь, скрывался в волосах.
— Прости, - искренне извинился Сой’ле, ощутив, как боль, отступая, течет к Дагону.
Демон глухо застонал и согнулся пополам, зато ему немного полегчало. Конечности и крылья хоть как-то отзывались. Сой’ле схватил одной лапой растерянного некроманта, второй - страдающего демона и, зажав товарищей по несчастью в когтях, понесся прочь. Напоследок, правда, дыхнул огнем в расщелину в надежде, что Сарханы сварятся, но те, кажется, давно смылись.
Распространению яда по телу муки Дагона никоим образом не препятствовали. Айрэ лишь забирал его боль, чтобы Сой’ле мог доставить их в город, поэтому он мчался, не обращая внимания на грифонов, которые кусались и драли его крылья, пока Стоун пытался их упокоить, не вывалившись из когтей. Демон мычал, но стойко держался. Сой’ле почти добрался до Акрай’шиссэ, когда понял, что боль вернулась, а значит, Айрэ потерял сознание. Лапы резко отказали, и он швырнул Стоуна в завесу, затем выпустил из хватки Дагона, а сам обернулся на последнем издыхании и упал где-то у стены.
Скрипнули ворота. Хинтара кричала, рыдала Амаль. Констанция и Санта раздавали указания, а он.. Он стоял на берегу моря. В междумирье, куда тени демонов попадали после смерти. Вот они опять и встретились с Гароном. Первый и последний владыка тьмы в истории мрака, а ныне бог войны, сидел на песке:
— Да что ж с тобой не так, Даэр’аэ? Медом тебе тут намазано? Не живется спокойно?
В своей угрюмости, какой-то безысходности, междумирье было похоже на мрак. Бескрайнее море, черное. Небо, черное. И песок, черный. Улыбчивый Гарон совершенно не вписывался в этот пейзаж.
— Не везет. Что сказать.
Гибнуть страшно только в первый раз, а во второй.. Знаешь же, что ждет тебя на небесах.
— Я пошутил, Сой’ле. Ты в бреду. Это видение. Грех было в него не влезть.
— Я жив?
А он и не надеялся!
— Более чем. Я, кстати, пришел с подарком, - в руках бога появилась большая хрустальная чаша, наполненная водой.
— С подарком? Спасибо.. Но что мне с этим делать?
Гарон поставил чашу на песок:
— Смотреть.
— На воду?
Бог ему не ответил. Испарился. Сой’ле бросил взгляд на водную гладь и утонул.. В чаше он видел себя и не мог оторваться. Его голову украшал венец! Тот самый! Он царственно восседал на троне, ленно попивая вино из серебряного кубка, а рядом крутилась Шаарти и скалилась, как голодный шакал.
Вода пошла рябью, и картинка изменилась. Теперь на нем была корона Сильвенара. Если точнее, две ее половинки, которые носили его братья, правившие драконьими землями вместе, но в этом видении он стоял у могильной плиты с их именами, кутаясь в теплую шубу.
Каким-то чудом он сдержался и не разбил дурацкую чашку. Из уважения к Гарону. Но тут же пожалел. Чаша показала ему похоронную процессию владычицы света. Его сестры! Бэан’на лежала в хрустальном гробу.. С младенцем на груди! Сой’ле зажмурился и с трудом перевел дыхание. На церемонии в ее честь на его голове тоже был венец владыки тьмы! Страшные образы никак не кончались. Где-то гиб его отец, где-то горел Сильвенар, Эльсинор утопал в крови, а его друзья шли друг на друга войной. Когда в чаше мелькнуло лицо Хинтары, он хотел отвернуться, но она улыбалась и, свернувшись в кресле клубком, не сводила глаз с того Сой’ле, что сидел за массивным деревянным столом и, нахмурившись, изучал какие-то бумаги.
Ни венца, ни короны. Простой черный китель с погонами. А на столе Сой’ле заметил табличку..«Генерал Сой’ле Даэр’аэ, Ректор Первой Темной Академии».