Страница 70 из 120
После этого он попросил убрать пострадавшего ведьмака обратно в пакеты и отвезти к нему домой в лабораторию. Лёша выживет, но на восстановление уйдут месяцы, и вряд ли он обладает полезной информацией, позволившей бы пролить свет на совершённое преступление. Наверняка тот, кто извлёк из него модулятор голоса, позаботился и об этом. Если бы это делал он, Урфин, то он сделал бы то же самое. Теперь следовало идти к архиепископу: проверить, как у него дела.
— А что делать с ревенантами? — уточнил Жора.
— Оформим как несчастный случай на отдыхе. Отдыхали на море в нерабочее время, купались, выпивали… Хотя нет, — передумал Урфин. — Тоже везите их ко мне. Пустим их на запчасти. Как говорится: в знак уважения.
Обряд освящения казино проходил с трудом и большими духовными усилиями. В первую очередь, конечно же, из-за ведьмаков, у которых от молитв начались самые настоящие припадки и корчи. Со стороны всё это выглядело очень странно, особенно для зевак и милиции. Толпа, окружавшая казино, выла под монотонное песнопение церковников, и периодически из неё выпадали особенно слабые духом и начинали кататься по земле с пеной у рта. Урфин рычал и требовал оттащить слабаков в сторону, что только ещё больше пугало его подчинённых, и некоторые даже начали думать, что это какое-то испытание, после которого всех слабых разберут на запчасти. Ну вон, как ведьмака Лёшу. В пакетиках. Ведьмаки, как могли, сопротивлялись, отчего во все стороны летели проклятия, сильно мешавшие процедуре освящения.
— Прекратите проклинать священников, идиоты! — орал старшак, но ведьмаков так ломало, что они ничего не могли с собой поделать. Церковники постоянно сбивались с ритма, архиепископ ругался сквозь зубы и издали грозил Урфину кулаком, а тот бегал среди своих, словно ошалелый, и щедро раздавал провинившимся зуботычины.
И тут всё кончилось. Проклятье Выродка спало, а архиепископ с облегчением принялся вытирать чело батистовым кружевным платочком.
Собравшиеся дружно выдохнули, и тотчас ведьмаки повалили в казино, словно стая чёрных голодных крыс. На ступеньках осталась только одна главная крыса, и архиепископ сейчас просто мечтал о том, как бы половчее пришибить гадину. Но нельзя. Они оба связаны договором о ненападении. Поэтому всё, что он мог сделать, — это подойти к старшаку и пожаловаться.
— Хватит цену набивать, — выслушав его, мрачно ответил Урфин и добавил:
— Если хочешь, вместе пойдём и посмотрим на разгром, который у меня устроили.
— А ты уже знаешь ущерб? — уточнил Тихон, одним глазом поглядывая в сторону двери.
— Теперь знаю. Их было, как минимум, двое. В казино нет охранников, уничтожена вся следящая аппаратура, значит, добрались и до сейфа, — скорбным голосом ответил тот и молча пошёл к дверям. Тихон помялся, поглядел ему в спину и пристроился следом. Уж страсть как было любопытно посмотреть, да и сама ситуация была из разряда: очевидное — невероятное.
Внутри ведьмаки придирчиво опрашивали сотрудников и оставшихся посетителей, а Урфин хмурился посреди зала игровых автоматов и зачем-то гладил пятибарабанный слот по железному боку. Тихон неслышно подошёл сзади.
— Твоя работа? — прорычал Урфин, не оборачиваясь. — Почему они ничего не помнят? У всех амнезия, прикинь? Электронные носители уничтожены, но люди-то помнили! Я это точно знаю! По дороге сюда мне звонили и жаловались на нового администратора, заставившего работников кухни выпить всё спиртное. И где этот администратор? Никто не знает, как он выглядел. Даже Гольцман! А у него память — алмаз!
— Наверное, он и салаты их заставил украсть и закуски всякие, а ещё опустошить бар «за здравие господина Урфина»? — предположил Тихон самым невинным тоном.
— Ну, — подтвердил ведьмак. — А ты откуда знаешь?
— Догадался. А лёгкая амнезия — это побочное последствие освящения. Если бы я каждому отпускал грехи, то тогда бы удалось избежать провалов в памяти, но ты же захотел всех скопом. Вот они ничего и не помнят, — ласково ответил архиепископ.
Урфин в сердцах треснул кулаком по игровому автомату, а тот не выдержал и взорвался. В зале послышались испуганные крики, а Тихон и глазом не повёл. Он не собирался сознаваться старшаку в том, что это он сотворил на мирян амнезию. И тому было две причины: первая — он не хотел, чтобы Урфин знал о том, что он посещал казино вчера вечером; а вторая — просто из чувства мести. Если подумать, то многие его видели, но после обряда все забудут, даже те, кто уехал и сейчас далеко. Велика сила Господня! Как есть велика!
К ним подбежал взволнованный Жора и сообщил, что на этажах, во всех комнатах, находятся связанные посетители, и что они крайне недовольны, и собираются жаловаться в милицию.
— Да плевать на них. Освободить и выдать каждому бесплатный коктейль! Меня больше интересует сейф! Вы его открыли?
— Деньги на месте. Мы пересчитываем…
— Да не этот сейф, дубина ты глупая! — взревел Урфин. — А тот, где наше золото лепрекона!
— Ой. Я сейчас же туда пойду.
— Жора, иди лучше занимайся посетителями, — посоветовал ему старший брат. — Наверняка ты даже и не подумал их выпустить. Я лучше сам.
Едва Жора убежал, как Урфин зыркнул на Тихона и тихо спросил:
— Ну чё встал-то? Пойдём, покажу секрет Гоголь-Моголя. Знаю, ты давно на него облизывался.
Архиепископ обрадовался, но постарался не подавать виду. Ещё недавно он собирался поторговаться за ритуал, но теперь и думать забыл об этом. Сокровищница ведьмаков дорогого стоила, так же, как и их хвалёная система безопасности, которую, кстати, взломали. Интересно — кто? Другие ведьмаки? Но ведь это территория Урфина. Никто сюда не полезет, даже Восьмой отдел. Так может, какие-то залётные птички? Или иностранцы? Скорее всего последнее, ибо местных вычислят на раз-два, и тогда им не позавидуешь. Но интригует. Страсть как любопытно, прости Господи!
В подвале они открыли тяжёлую сейфовую дверь, включили свет, где смогли, а затем впереди пошли двое ведьмаков, услужливо подсвечивающие глазами-фонариками, а уже за ними — Урфин и Тихон.
— …Делали в девяносто первом году, — не торопясь, рассказывал Урфин. — Сразу, как только моя семья сюда переехала. Раньше тут было нечто вроде тира, потом склад стеклотары, а потом завалили кишинёвских. Дюжина человек, рэкетиры, цвет нации.
— Что ты мне чешешь? Ты и завалил… этот цвет нации, — добродушно кивал архиепископ.