Страница 29 из 44
— Потому что если бы я сказал раньше, вы начали бы действовать сами.
— Возможно.
— Не возможно. Точно.
Она вскинула голову.
— И это, по-вашему, причина?
— Это, по-моему, одна из немногих причин, по которым вы еще живы.
Голос его был негромким. Не злым. Просто усталым.
Элина поставила чашку на стол чуть резче, чем хотела.
— Вы все еще говорите так, будто жизнь — это список решений, которые можно принять за другого.
— А вы все еще делаете вид, будто всегда были готовы услышать правду вовремя.
Она застыла.
Арден подошел к окну, отдернул край тяжелой шторы и взглянул во двор. Убедившись, что там пусто, снова обернулся к ней.
— После переправы я вернулся не тем человеком, с которым вы жили раньше, — сказал он. — И вы это знали.
— Знала, — тихо ответила она. — Но не знала почему. А вы не позволили мне даже попытаться понять.
Он молчал.
И это молчание вдруг показалось Элине опасно честным. Не прячущим правду — наоборот, слишком близким к ней.
— Я думала, — произнесла она медленнее, чем собиралась, — что дело во мне. Что вы разлюбили меня раньше, чем я успела это заметить. Что война просто дала вам удобный повод перестать притворяться.
Арден закрыл глаза на короткое мгновение.
— Нет.
Одно слово.
Ни оправданий, ни красивых пояснений.
Только нет.
Элина почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди. Не облегчение. Еще рано. Но и не прежняя холодная уверенность в собственном унижении.
— Тогда в чем? — спросила она.
Он опустился на край стула, будто впервые за всю ночь позволил себе усталость не прятать.
— В том, что я начал бояться своего дома, — сказал Арден. — Не стен. Не двора. Не слуг. А того, что однажды приду туда и принесу за собой чужую смерть.
Элина молчала.
— После Седьмой переправы, — продолжил он, глядя не на нее, а в ламповый свет, — мне пришлось подписать слишком много вещей, которые нельзя было подписывать. Допустить слишком много людей туда, куда их нельзя было допускать. Видеть слишком много живых, которых пытались сделать удобными для бумаг. Я тогда решил, что если отрежу вас от себя хоть внешне, хоть по мелочам, это даст вам шанс остаться в стороне.
— Отрезать? — повторила она тихо. — Так вы это называли?
— Нет. — Он горько усмехнулся. — Но именно так это выглядело.
Элина подошла ближе.
— Вы не просто отрезали меня, Арден. Вы перестали приходить ко мне даже тогда, когда были под одной крышей. Вы закрывали двери. Отворачивались, когда я пыталась лечить ваши раны. Молчали так, будто мой голос стал вам тяжестью. Вы сделали все, чтобы я однажды сама поверила: рядом со мной давно никого нет.
Он поднял на нее взгляд.
— Я знаю.
И в этих двух словах было больше вины, чем в любом раскаянии, произнесенном вслух.
Она опустилась на стул напротив. Теперь между ними был стол, лампа, две чашки и все то, что так долго не помещалось в слова.
— Я тоже была не лучше, — сказала она после паузы. — В какой-то момент я устала стучаться в двери, которые вы уже решили не открывать. И вместо того чтобы ломать их дальше, начала ждать, пока вы сами вспомните обо мне. Это был плохой способ бороться за брак.
— Это был человеческий способ.
— Нет. — Элина покачала головой. — Человеческий был бы говорить. А я слишком долго делала вид, что достоинство важнее правды.
Арден молча смотрел на нее.
Огонь в печи тихо потрескивал. За стеной, должно быть, прохаживался Хальден или кто-то из его людей. Здесь, в северной заставе, мир на несколько минут сузился до комнаты и двоих людей, которые наконец перестали лгать хотя бы самим себе.
— Почему вы не забыли меня? — спросил Арден так тихо, что сначала ей показалось, будто она ослышалась.
Элина усмехнулась без радости.
— А вы?
Он отвел взгляд.
— Сначала хотел. Потом слишком поздно стало учиться.
Она долго смотрела на его руки, лежащие на столе. На тонкий шрам у костяшки, на светлую линию старого ожога у большого пальца. Эти руки были чужими и знакомыми одновременно. Когда-то она знала их наизусть. Потом пыталась разучиться. Не вышло.
— Я не забыла вас, — сказала Элина наконец. — Даже когда ненавидела больше всего. Это, наверное, самая унизительная часть всей истории.
Арден тихо покачал головой.
— Нет. Унижение было на балу.
— А это?
— Это правда.
Элина опустила глаза.
Правда.
Странно, как часто она оказывается больнее оскорбления и в то же время чище его.
Молчание затянулось не потому, что им нечего было сказать. Скорее потому, что сказанного уже было достаточно, чтобы оба почувствовали опасную близость к тому, что еще не готовы были произнести до конца.
И именно тогда Элина увидела кровь.
Не старую — свежую. Тонкая темная линия проступила по краю рубашки у его перевязи.
— Вы снова раскрыли шов, — сказала она.
Арден устало прикрыл глаза.
— Только не сейчас.
— Именно сейчас.
Она поднялась и подошла к нему так решительно, что спорить он даже не попытался. Может, потому что устал. Может, потому что знал: эту схватку она уже выиграла.
Элина осторожно расстегнула верхнюю часть перевязи. Ткань под ней действительно снова пропиталась кровью, но не так сильно, как могла бы. Больше тревожило другое: старый шрам под свежим повреждением был грубым, рваным, как после ранения, которое срослось не до конца правильно.
— Это не бальная ночь и не архив, — тихо сказала она, обрабатывая край раны. — Этому больше года.
— Два.
— Я и тогда спрашивала, что с вами случилось.
— Помню.
— И вы солгали.
— Да.
Элина отложила окровавленную салфетку.
— Почему?
На этот раз Арден не стал уходить от ответа.
— Потому что рану я получил, когда вывозил одного из людей с переправы не в официальный госпиталь, а в этот самый контур тишины, — сказал он. — И если бы вы знали тогда, начали бы расспрашивать. А я еще надеялся удержать вас в стороне.
Она затянула новую повязку и только потом медленно подняла голову.
— Вы правда верили, что молчание способно защитить лучше доверия?
— Тогда — да.
— А теперь?
Он смотрел на нее слишком прямо.
— Теперь я бегу с вами из собственной Канцелярии. Полагаю, вывод очевиден.
Несмотря ни на что, у нее почти сорвалась короткая, безрадостная улыбка.
— Поздновато вы начали учиться.
— Я никогда не был быстрым там, где дело касалось вас.