Резонанс душ

— Я всегда в паре, — усмехнулся Себастьен и сделал выпад.

Оруженосец едва успел поднять щит. Удар был точный и быстрый. Себастьен не бил в силу — он бил в слабое место, в угол. Оруженосец шагнул назад. Себастьен снова улыбнулся — и вдруг резко изменил ритм, словно перестал играть.

— Хватит, — раздался голос Адриена.

Он остановил движение клинка в полудюйме от плеча Лорана. Лоран замер, глядя прямо в глаза брату, а потом медленно опустил клинок.

— Ты слышал? — спросил Лоран тихо.

— Я слышу всегда, — ответил Адриен.

Со стороны ворот раздался стук.

Не громкий — осторожный. Домоправитель никогда не позволял себе «ворваться».

В арке появился мужчина в строгом тёмном камзоле, с идеально выверенной осанкой. В руках — тонкая дощечка с документами и небольшая коробка, обтянутая кожей.

— Господин, — сказал он, наклоняясь в поклоне к Адриену. — В Ринуа прибыла карета с гербом дома Монт-Эйрен. Её светлость просит аудиенции у госпожи Элоизы… и передаёт приглашение для вас.

Тишина стала ощутимой, как влажный воздух.

— Для нас? — переспросил Себастьен слишком легко.

Домоправитель не улыбнулся.

— Для братьев де Вальмонрэй. Просьба изложена как… обязательная любезность.

Адриен медленно вытер лезвие клинка тканью, хотя оно было чистым.

— Где отец?

— В библиотеке, господин. Госпожа Элоиза — в приёмной. Она принимает.

Лоран сжал пальцы на рукояти меча.

— Монт-Эйрен… — произнёс он. — Это те, кто вчера выкупил половину поставок соли?

— Те, — подтвердил домоправитель.

Себастьен поднял бровь.

— А ещё говорят, что у них «дом для сыновей» так красив, что мужчины оттуда выходят с пустыми глазами.

— Это не «дом», — резко сказал Адриен.

Себастьен чуть наклонил голову, будто признал замечание.

— Теневой Круг, — произнёс он спокойно. — Прости. В доме нельзя произносить слухи вслух.

Мастер оружия отвёл взгляд.

Он, как и все мужчины здесь, понимал простую вещь: если братьев заберут — дом станет тише. И не потому, что исчезнет шум. Потому что исчезнет смысл.

Приёмная госпожи Элоизы была устроена так, чтобы производить впечатление на женщин.

Светлый зал с высоким потолком, арочные окна на океан, тяжёлые шторы из ткани цвета ночного синего, с серебряной нитью по краю. Пол — тёмное дерево с инкрустацией кристаллическими вставками, которые мягко светились, когда день был пасмурным. У стены — длинный диван с обивкой из гладкого бархата. Низкий стол — камень, отполированный до зеркального блеска. На столе — тонкие бокалы и прозрачный кувшин с водой, в которой плавали ломтики цитрусов и листья мяты. В воздухе — лёгкий запах масла розы и чего-то ещё, холодного, дорогого, почти невидимого.

И среди этого — Элоиза де Вальмонрэй.

Она сидела прямо, как будто спину ей поддерживал невидимый каркас. Её платье было строгим, без лишней пышности, но ткань — настолько дорогой и мягкой, что она текла по её фигуре, как вода. Волосы уложены гладко, ни одной выбившейся пряди. Руки — чистые, ухоженные, без украшений, кроме тонкого кольца с маленьким кристаллом на указательном пальце. Кольцо светилось едва заметно — знак статуса. Знак принадлежности к кругу, который не спрашивает разрешений.

Перед ней стояла женщина — высокая, изящная, улыбающаяся так, как улыбаются те, кто привык выигрывать. Её платье было светло-лиловым, с серебряной отделкой, а на груди — брошь в виде стилизованной лилии. В руках — веер, который она держала как оружие: легко, точно, с контролем каждого движения.

— Дорогая Элоиза, — сказала она, и голос её был мягким, как бархат, но в нём слышалась сталь. — Как я рада видеть тебя в здравии. Океан тебя не иссушил?

— Океан делает нас крепче, — спокойно ответила Элоиза.

Женщина рассмеялась — тихо, будто от удовольствия.

— Ах, как ты умеешь говорить красиво. Не зря говорят, что де Вальмонрэй — старый род… с редкими мужчинами.

Элоиза не дрогнула.

— Ты приехала ради любезности или ради дела?

Улыбка гостьи стала шире.

— Разве любезность не дело в Элларии?

Элоиза кивнула едва заметно.

— Твои слова, Изольда.

Имя прозвучало, как знак.

Изольда де Монт-Эйрен. Женщина, которую в Ринуа называли «улыбкой с ножом». Она была не из королевского дома, но слишком близко к нему, чтобы с ней спорили. Говорили, что её дочь, Селестина, капризна, как весенний ветер, и привыкла получать то, что хочет. И ещё говорили — шёпотом, в мужских кухнях и конюшнях, — что «Круг семьи» дома Монт-Эйрен очень любит «редких мужчин».

Элоиза никогда не верила слухам на слово. Она верила в факты. А факты были просты: в последние месяцы слишком много женщин смотрели в сторону де Вальмонрэй.

— Я привезла тебе приглашение, — сказала Изольда, и веер в её руке чуть дрогнул. — Бал Выбора в Лаорене состоится через три дня. Корона будет присутствовать. И… — она сделала паузу, будто наслаждаясь эффектом, — по распоряжению Совета, ваш род обязан представить мужчин.

Элоиза посмотрела на неё спокойно.

— «Обязан» — слово для тех, кто ниже.

— Ты права, — ласково сказала Изольда. — Но у закона нет головы. У него есть печать.

Она положила на стол конверт — тяжёлая бумага, фиолетовый воск, королевская лилия.

Элоиза не взяла его.

— Вы охотитесь на моих сыновей, — произнесла она тихо.

Изольда распахнула глаза, изображая удивление так убедительно, что кто-то менее опытный поверил бы.

— Охота? Какая грубая метафора. Мы всего лишь хотим… укрепить семьи. В Элларии это нормально. Мужчины должны быть защищены. Мужчины должны быть в круге.

— «Круг» — слово для святой связи, — холодно сказала Элоиза. — Не для ваших теней.

Улыбка Изольды не исчезла. Она стала только тоньше.

— Ты всегда была умной. Слишком умной. И слишком гордой. Но подумай… — она склонилась чуть ближе, и запах её духов ударил в нос тонкой нотой ириса и чего-то горького, — твои сыновья взрослеют. Они красивы. Они сильны. Они… редки. И редкость должна служить порядку.

Элоиза подняла на неё глаза.

— Порядок служит короне. Не твоей дочери.

Изольда тихо вздохнула.

— Дочь — часть порядка. Как и ты. Как и я.

Она выпрямилась, веер раскрылся.

— Я пришла предупредить, дорогая Элоиза. В Лаорене много глаз. И много желаний. Быть может, тебе стоит самой предложить сыновьям… достойную связь? Чтобы их не выбрали те, кого ты считаешь недостойными.

Элоиза молчала.