Резонанс душ

Татьяна села первой — демонстративно, как будто показывала: «Я не боюсь». Светлана села следом, ровно, как на деловой встрече. Людмила плюхнулась чуть легче, но всё равно старалась выглядеть достойно. Хотя внутри она уже визжала: «Это же постановка! Это же бал!»

Перед ними, на площадке, начали появляться мужчины.

Людмила сначала не поняла, откуда они вышли. Они словно материализовались из глубины зала — из тех проходов между гобеленами, откуда свет был чуть темнее. И как только они появились, женщины в зале заметно оживились: веера раскрылись, шёпот стал плотнее, улыбки — сладче.

Мужчины шли в линию.

Не толпой. Не шумно. Они двигались так, будто каждый шаг отрепетирован. И при этом — в их движении было спокойствие. Не страх. Не заискивание. Скорее… сдержанная готовность.

Людмила увидела их и… на секунду забыла дышать.

Потому что они были действительно красивыми.

Не «симпатичными парнями с реконструкции». Не «актеры». Они выглядели как мужчины, которых рисуют, когда хотят сделать женщине приятную фантазию: высокие, сильные, с широкими плечами, с чисто выбритыми лицами, с аккуратно убранными волосами. Камзолы сидели идеально, подчёркивая грудь, талию, руки. Ткань — глубокая, матовая, с серебряной отделкой. И в каждом — ощущение силы.

Людмила сглотнула и прошептала так, что Татьяна услышала:

— Господи…

— Тихо, — шепнула Татьяна, но голос у неё дрогнул. Потому что даже она, практичная и уставшая, не могла не увидеть: это был удар по всем женским нервам сразу.

Светлана смотрела молча. Но её глаза стали темнее. И в этом было не возбуждение — интерес. Очень опасный интерес.

Людмила попыталась пошутить, потому что иначе её разорвёт:

— Если это кино, то я хочу автограф.

Татьяна бросила на неё взгляд, полный «потом поговорим».

Но тут Людмила увидела их.

Троих.

И она не сразу поняла, почему именно они выделяются. Вроде бы все мужчины были красивы, сильны, ухожены. Но эти трое… эти трое несли на себе иной вес. Не просто «красота». Статус. Внутренняя ось.

Они шли вместе, чуть отдельно от остальных. Их камзолы были того же стиля, но отделка — тоньше, серебро — чище, линия герба на груди — заметнее. Лилия.

Их лица были похожи — братья. Но каждый — свой.

Первый — самый высокий, самый прямой. Его взгляд был холодным, как океан под утёсом. Он не улыбался. Его тёмные волосы были убраны назад. Он двигался так, будто пространство само уступает ему дорогу. В нём чувствовалась сдержанная ярость, удерживаемая дисциплиной. Красота опасная.

Второй — чуть мягче внешне. Светлее волосы, теплее взгляд, но внимательный. Он улыбался — не широко, а спокойно, как человек, который умеет быть ласковым, но при этом не теряет контроля. Его красота была другой: не «стена», а «тёплая сила».

Третий — самый живой. Уголки губ чуть приподняты, взгляд — насмешливый, быстрый. Он словно видел весь зал сразу и при этом — умел сделать так, будто смотрит только на одну. Он был из тех, кто может завести толпу, не повышая голос.

Людмила почувствовала, как у неё мурашки побежали по рукам.

— Света… — прошептала она, не отрывая глаз от третьего, — это вообще законно?

Светлана очень тихо ответила:

— Вряд ли.

Татьяна выдохнула.

— Люда… если ты это всё организовала… — прошептала она, и в голосе её было искреннее уважение, смешанное с ужасом.

— Таня, клянусь варениками и всеми попаданками мира, — Людмила прижала ладонь к груди, — я не организовывала таких мужчин. Я бы… — она сглотнула, — я бы сама тут с ума сошла.

Музыка изменилась снова. Теперь она была более ритмичной, танцевальной — не современный вальс из кино, но что-то очень похожее. И люди начали расходиться так, чтобы образовался круг.

Женщины в зале замерли.

И тут Людмила заметила её.

Изольда де Монт-Эйрен.

Она стояла ближе к центру, чуть в стороне, как человек, который считает себя хозяйкой даже чужого пространства. Платье у неё было лиловое, с серебряной отделкой, и на груди — брошь в форме лилии, но другой, более острой. Она держала веер, как оружие, и улыбалась. Улыбка была красивая, безупречная. Но глаза… глаза были как ножи.

Слева от неё стояла молодая девушка — Селестина, если верить слухам, хотя Людмила, конечно, слухов не знала. Девушка выглядела капризной даже в неподвижности: подбородок чуть поднят, губы чуть надуты. Она смотрела на мужчин так, будто выбирала драгоценности.

Когда трое братьев — де Вальмонрэй — вошли в круг, Селестина улыбнулась. И эта улыбка была собственнической.

Людмила даже не поняла, почему ей стало неприятно. Наверное, потому что в этой улыбке было «моё», а мужчины выглядели так, будто никто не имеет права говорить о них «моё» без их согласия.

Изольда заметила сестёр.

Её взгляд скользнул по ним — и задержался на Людмиле. На рыжих волосах. На открытой, живой улыбке. На том, как Людмила сидит — слишком свободно, слишком не по правилам. Потом взгляд Изольды перешёл на Светлану — и там мелькнуло раздражение: рациональность чувствуется даже без слов. Потом на Татьяну — и там было что-то вроде холодного расчёта: «эта будет сопротивляться».

И в этом взгляде было то самое: злость, которая ещё улыбается.

Людмила наклонилась к сестрам.

— Мне кажется, та тётка нас ненавидит, — прошептала она.

— Не «кажется», — тихо ответила Светлана.

Татьяна сжала губы.

— Люда, не улыбайся ей. Она злая.

— Я всем улыбаюсь, — честно сказала Людмила. — Это мой характер.

— Тогда улыбайся так, чтобы она нервничала, — сухо сказала Светлана.

Людмила хихикнула.

И в этот момент к ним подошёл мужчина-распорядитель — тоже мужчина, конечно, в строгой форме, с белыми перчатками. Он наклонился к сестрам, не поднимая глаз выше подбородка.

— Госпожи, — произнёс он ровно. — Ваша очередь.

— Наша очередь чего? — автоматически спросила Татьяна.

Распорядитель сказал так, будто это очевидно:

— Танца.

Людмила вскочила первой.

— О! — она сияла. — Девочки, это танцы!

Татьяна поднялась медленнее.

— Люда… — прошептала она. — Я не танцевала сто лет.

— Значит, пора, — бодро ответила Людмила и потащила её за рукав.

Светлана поднялась последней. Её лицо было спокойным, но дыхание чуть ускорилось. Она понимала: сейчас будет момент, который нельзя проиграть. Хотя она не могла объяснить, почему так считает.

Они вышли на площадку.

И зал, кажется, задержал дыхание.