Страница 66 из 71
— Мой сын жив. Потому что они не отвернулись. И если кто-то считает, что это «скандал», пусть подойдёт ко мне и скажет это прямо.
Никто не подошёл.
Сара вышла вперёд и сказала всего одну фразу, но она ударила сильнее любых речей:
— Меня пытались увезти ночью, чтобы заставить молчать. Я больше молчать не буду.
В зале стало тихо.
Элеонор услышала, как кто-то вздохнул.
Потом начали подходить люди. Не толпой, по одному. С вопросами. С простынями. С мылом. С монетами. С предложениями помочь.
Элеонор отвечала спокойно, коротко. Она не улыбалась слишком широко — не хотелось превращать это в праздник. Это было начало работы.
И всё же, когда она повернулась и увидела Джеймса, стоящего у стены, она поймала его взгляд.
В этом взгляде было: «я здесь».
И этого хватало.
После собрания они вышли на улицу.
Воздух стал теплее. Солнце пробилось сквозь облака и осветило камни мостовой так, будто мир наконец решил не быть враждебным.
Олли шагал между ними, гордый. Он нёс под мышкой какую-то бумагу и важным голосом сказал:
— Мы теперь официальные.
— Ты особенно официальный, — заметила Элеонор.
— Да, — кивнул Олли. — Я буду проверять всех, кто приходит.
— Только без укусов, — предупредил Джеймс.
Олли вздохнул.
— Вы запрещаете всё интересное.
Элеонор рассмеялась.
— Мы запрещаем то, за что тебя посадят.
Олли задумался.
— Посадят — это плохо?
— Для тебя — да, — сухо сказал Джеймс.
Олли решил, что это аргумент, и кивнул.
Сара догнала их у ворот.
— Мисс Харрингтон, — сказала она тихо. — Ко мне приходил посыльный.
Элеонор напряглась.
— От кого?
Сара протянула письмо. На конверте — почерк Чарльза.
Элеонор взяла письмо, но не открыла сразу.
— Он хочет говорить?
— Он просит встречи, — сказала Сара. — И… он пишет, что готов подписать всё, что нужно. Без борьбы.
Элеонор медленно выдохнула.
— Значит, он наконец стал взрослым. Поздно, но всё же.
Джеймс смотрел на письмо спокойно.
— Ты хочешь встречи?
Элеонор подняла глаза.
— Я хочу точку. Если для точки нужна встреча — будет встреча.
— Я буду рядом, — сказал Джеймс.
Элеонор усмехнулась.
— Я не сомневалась.
Сара тихо добавила:
— И Блейк сказал, что у Пембруков начался… шум. Слуги говорят. Люди обсуждают. Огаста не смогла удержать “приличие” внутри дома. Оно вылезло наружу.
Элеонор кивнула.
— Отлично. Пусть обсуждают. Чем больше света, тем меньше тени.
Она поймала себя на том, что снова хотела сказать что-то вроде «дом не сдаётся» и вовремя остановилась. Вместо этого сказала проще:
— Чем меньше страха, тем больше работы.
Джеймс посмотрел на неё с одобрением.
— Это ты хорошо сказала.
— Я умею, — сухо ответила Элеонор.
Олли поднял голову.
— А я тоже умею говорить умно.
— Конечно, — сказала Элеонор. — Особенно когда молчишь.
Олли возмутился:
— Это нечестно.
Джеймс пробормотал:
— Добро пожаловать в взрослую жизнь, часть вторая.
Элеонор не выдержала и снова рассмеялась.
И этот смех был уже не нервным.
Он был живым.
Вечером, когда Олли наконец уснул, Сара ушла в свой коттедж, а Блейк оставил у ворот двоих людей «на всякий случай», Элеонор поднялась в свою комнату и села на край кровати.
Она была устала — настоящей усталостью после работы, а не после страха. Это была хорошая усталость.
Джеймс постучал — один раз, коротко, и вошёл.
— Как ты? — спросил он тихо.
Элеонор посмотрела на него.
— Я… странно счастлива.
Он чуть улыбнулся.
— Странно — потому что ты не привыкла?
— Да. И потому что счастье требует доверия. А доверять… страшно.
Он подошёл ближе и сел рядом, не касаясь сразу. Как будто уважал её темп.
— Ты уже доверяешь, — сказал он.
— Кому?
Он посмотрел на неё.
— Мне.
Элеонор молчала. Потом сказала честно:
— Да.
И это слово прозвучало так, будто она подписала ещё один документ. Только этот документ был внутри.
Джеймс протянул руку и мягко взял её пальцы.
— Завтра встреча с Чарльзом. Хоук будет там. И я буду там. Это будет быстро.
Элеонор кивнула.
— Я не хочу долгих разговоров.
— Он тоже не хочет, — сказал Джеймс. — Он хочет облегчения. Он устал от матери.
Элеонор усмехнулась.
— Устал. Но не раньше, чем сломал мою жизнь.
Джеймс тихо сказал:
— Он не сломал. Ты вышла.
Элеонор посмотрела на него.
— Я вышла благодаря тебе.
Он покачал головой.
— Ты вышла благодаря себе. Я просто стоял рядом и не мешал.
— Ты мешал, — возразила она.
— Чем?
— Тем, что не давал мне снова стать маленькой.
Он молчал. Потом сказал очень тихо:
— Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь снова стала маленькой. Даже рядом со мной.
Элеонор почувствовала, как у неё сжалось горло.
Она наклонилась и поцеловала его — не резко, не голодно, а спокойно. Как человек, который наконец перестал сомневаться, имеет ли он право на тепло.
Он ответил сразу.
Его ладонь легла ей на затылок, удерживая нежно, без силы. Элеонор закрыла глаза.
Поцелуй был долгим.
И в нём было то, чего не хватало раньше: не только страсть, но уверенность.
Она оторвалась и тихо сказала:
— Я хочу, чтобы ты остался.
Он посмотрел на неё.
— Я и так остаюсь.
— Нет, — мягко возразила она. — Я хочу, чтобы ты остался… здесь.
Она коснулась пальцами его груди.
Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло то самое мужское напряжение, которое он всегда держал под замком — не потому, что не чувствовал, а потому что боялся нарушить границу.
— Ты уверена? — спросил он тихо.
Элеонор посмотрела ему прямо в глаза.
— Да.
Он выдохнул, и это был тот самый выдох, который бывает у человека, который наконец перестаёт спорить с собой.
Он прижался лбом к её лбу.
— Тогда я останусь.
И они легли вместе — не как бегство от мира, а как часть мира, который они строят.
Элеонор почувствовала его тепло рядом, его дыхание, его руку, которая лежала на её талии так, будто всегда там была.
И впервые за долгое время она заснула без вопроса: «что будет завтра».
Потому что завтра у неё было.
И она не была одна.