Вершитель хаоса

Я смотрю вниз на свою руку, на повязку, которую наложил Мартовский Заяц перед уходом. Жидкость, которая была зеленой, теперь выглядит более светлой, почти прозрачной. И самое главное — боль. Жжение, которое было невыносимым, теперь стало просто ноющей болью. Черные вены, которые ползли по моему телу с такой скоростью, теперь движутся медленнее, как будто что-то их остановило.

Я прижимаю руку к груди, чувствуя, как облегчение начинает распространяться по всему телу.

— Боль... уменьшилась, — говорю я, и голос звучит почти как удивление. — Черные вены... они не распространяются так быстро.

Шляпник замирает и оборачивается ко мне. На его лице расцветает улыбка — настоящая, искренняя, не натянутая для поддержки морали.

— Я же говорил, — произносит он, и в его голосе звучит облегчение. Он вздыхает глубоко, словно только что сбросил огромный груз с плеч. — Я же говорил, что Лощина замедляет время. Здесь ты будешь в безопасности. Здесь яд не сможет так быстро тебя поглотить.

Мартовский Заяц прыгает вверх и вниз, издавая звуки, которые звучат как смесь радости и облегчения.

— Да! Да! Это хорошо! Это очень хорошо! — кричит он, его голос эхом отскакивает от черных деревьев. — Она будет жить! Она будет жить!

Соня издает тихое мурлыканье, которое звучит как одобрение. Её маленькие лапки крепче сжимают мою одежду, и я чувствую, как её маленькое тело расслабляется.

Мы продолжаем идти, и с каждым шагом я чувствую себя немного лучше. Боль в руке становится все более терпимой, и это дает мне силу продолжать. Шляпник начинает рассказывать истории — о времени, когда Лощина была еще красива, когда в ней жили летающие существа с переливающимися крыльями, когда воздух был полон музыки и смеха.

— Когда-то здесь были сады, — говорит он, указывая на черные деревья, которые окружают нас. — Розы, лилии, все самое прекрасное, что только можно представить. Летающие существа порхали между цветами, их крылья светились всеми оттенками радуги. Это было похоже на сказку.

Я слушаю его слова и вспоминаю. Вспоминаю комнату в доме с тысячей дверей, где видела маленьких человечков с крыльями. Они были такими красивыми, такими живыми. Я догадываюсь, что это были существа из Лощины, что они когда-то жили здесь, в этом месте, которое теперь выглядит как кладбище.

Мы идем дальше в молчании. Шляпник периодически пытается шутить, чтобы разрядить напряженную атмосферу, но его шутки звучат все более натянуто, отчаянно. Я вижу, как его плечи становятся все более напряженными, как глаза начинают светиться не весельем, а беспокойством.

Туман становится все более плотным. Мы уже не видим ног друг друга, только верхние части тел. Красные глаза становятся все более многочисленными, и я чувствую, как они смотрят на нас, как они следят за каждым нашим движением. Голоса начинают раздаваться в тумане — тихие, едва слышные, но уже присутствующие. Они зовут нас, манят, пытаются отвлечь от пути.

Но я не слушаю. Я просто следую за Шляпником, за его рыжими волосами, которые выглядят как единственный маяк в этой бесконечной тьме.

— Шляпник, — спрашиваю я, когда туман становится настолько плотным, что едва вижу его. — Ты точно знаешь, где искать Лизоглота? Ты помнишь дорогу?

Шляпник замирает на мгновение. Его плечи напрягаются, и я вижу, как его рука поднимается к лицу, словно он пытается стереть что-то с глаз.

— Да, — говорит он наконец, и его голос звучит как голос человека, который пытается убедить не только меня, но и себя. — Да, я помню. Помню каждый изгиб этой тропы, каждое дерево, каждый камень. Я был здесь много раз. Я помню дорогу.

Мартовский Заяц издает звук, похожий на всхлип.

— Ты помнишь? — кричит он. — Или ты надеешься, что помнишь?

— Помню, — повторяет Шляпник, и на этот раз его голос звучит более твердо. — Я помню.

Мы идем дальше, и туман начинает медленно рассеиваться. Сначала я не замечаю этого, но потом вижу, что черные деревья становятся все более редкими. Красные глаза исчезают в тумане, голоса становятся все более тихими, все более отдаленными. Через время удается рассмотреть вдали её. Хижину.

Она огромна — намного больше, чем я ожидала. Стены сделаны из черного дерева, которое выглядят так, словно вот-вот развалятся. Крыша покрыта мхом и лишайником, и из неё торчат куски дерева, словно кости скелета. Окна пусты — в них нет стекла, только черная пустота. Дверь висит на одной петле.

Шляпник замирает передо мной. Я вижу, как его спина напрягается, как его руки сжимаются в кулаки. Когда он оборачивается ко мне, замечаю, что его глаза наполнены слезами.

— О боже, — шепчет он. — О боже, что произошло?

Он подходит ближе к хижине, и я следую за ним. Шляпник касается стены, и его рука дрожит. Я вижу, как он пытается что-то сказать, но слова застревают в горле.

— Когда-то это был красивый дом, — говорит он наконец, и его голос падает. — Когда-то здесь было тепло, свет, жизнь. Лизоглот любил этот дом. Он создал его сам, камень за камнем, дерево за деревом. Он был так горд...

Его голос обрывается, глаза опускаются и следят за клубящимся туманом у ног. Он поднимает их, но больше не пытается вселить в наши души оптимизм.

— Я думаю, он мертв, — говорит Шляпник тихо. — Думаю, что наш друг мертв.

Мартовский Заяц издает громкий звук, похожий на крик. Соня прижимается ко мне еще ближе, и я чувствую, как её маленькое тело дрожит.

И именно в этот момент происходит нечто неожиданное.

Из-за одного из черных деревьев выпрыгивает тень. Силуэт человека, но не совсем. Фигура огромная, намного выше обычного человека, но исхудавшая. На нём висят лохмотья — остатки того, что когда-то было одеждой. Кожа бледная, почти прозрачная, словно никогда не видела солнца. И глаза — его глаза слепы. Они белые, мутные, покрыты пленкой.

Я кричу. Не могу сдержаться. Мой разум сразу же предполагает, что это чудовище, что оно пришло за мной. Отступаю на шаг, готовясь бежать, готовясь сражаться, выхватив из сумки кинжал.

Но Шляпник поднимает руку, останавливая меня.

— Нет, — говорит он. — Нет, это не оно!

Фигура издает громкий звук, похожий на рычание, но не совсем. Это рокот, который звучит как смесь боли и удивления.

— Кто вы? — кричит существо. — Что вы забыли в моей Лощине?

Шляпник делает шаг вперед, и я вижу, как его лицо выражает жалость, боль.

— Лизоглот, — говорит он, и его голос звучит мягко. — Это я. Это Шляпник.