Страница 89 из 135
Огромная фигура замирает. Её слепые глаза поворачиваются в сторону Шляпника, словно пытаясь увидеть его, хотя это невозможно.
— Шляпник? — спрашивает голос, и в нём звучит неверие. — Это ты? Это действительно ты?
— Да, это я, — отвечает Шляпник, и я вижу, как его плечи содрогаются. — Это я, мой старый друг.
Лизоглот делает шаг вперед, полностью показываясь из тумана. Он великан — намного выше, чем я думала. Его голова почти касается нижних ветвей черных деревьев. Но он исхудавший, словно не ел месяцами, может быть, годами. Его седые волосы длинные, спутанные, грязные. Одежда — просто лохмотья, которые едва держатся на теле.
Но его глаза — его слепые белесые круги — выглядят так, словно видят больше, чем зрячие.
— Почему ты пришел? — спрашивает Лизоглот, и его голос надламливается. — Почему ты пришел в это место? Здесь ничего больше не осталось. Здесь только смерть и тьма.
Шляпник подходит ближе, и я вижу, как он поднимает руку, словно хочет дотронуться до своего друга, но потом опускает её.
— Я пришел, потому что мне нужна твоя помощь, — говорит Шляпник. — Мне нужна помощь для моей подруги. Она беглянка Королевы Пик. Её отравляет магия Пик, и ей необходимо убежище. Место, где она сможет спрятаться, где яд не будет так быстро отравлять.
Лизоглот молчит долгое время. Его слепые глаза смотрят в пустоту, словно он видит что-то, что не видим мы. Потом он издает звук, похожий на смешок, но это не смешок. Это звук боли, отчаяния, одиночества.
— Ты просишь меня помочь беглянке Королевы Пик? — спрашивает он. — Ты просишь меня впустить её в мой дом? Ты знаешь, что это значит? Ты знаешь, что Королева Пик может прийти за ней?
— Я знаю, — отвечает Шляпник. — Но я верю, что ты поможешь. Я верю, что в тебе осталось достаточно доброты, чтобы помочь невинной девушке.
Лизоглот издает еще один звук, похожий на смешок.
— Доброта? — спрашивает он. — Ты говоришь о доброте? Я потерял всю доброту давно, Шляпник. Потерял её, когда потерял свет, дом, когда потерял всё и всех...
Но несмотря на слова, Лизоглот все равно делает шаг в мою сторону.
— Представься, маленькая смертная, — приказывает он, склоняясь так близко, что волосы разлетаются от его порывистого дыхания.
— Я я Элис Харрингтон, — отвечаю, запинаясь. Лизоглот выглядит почти как чудовище. Это пугает. Сильно пугает.
— Элис? Ты наша Элис? – шепчет он гораздо мягче мое имя, словно молитву.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но встревает Шляпник:
— Возможно. Мы не уверены, — отвечает он и тут же подмигивает мне, чтобы помалкивала.
Огромная рука Лизоглота поднимается к моему лицу, шершавые худые пальцы начинают изучать его. Аккуратно, так, что и не подумала бы. Тяжелый вздох вновь вырывается из его носа. Он убирает руку от меня и взмахивает ей. Дверь, которая висела на одной петле, медленно открывается полностью под невидимой властью этого древнего существа.
— Два дня, — говорит он, и его голос звучит как приговор. — Я дам вам два дня по новому порядку отсчета. Называйте как хотите то, во что превратилось время. Две луны. Не больше. После этого вы должны уйти.
Шляпник смотрит на меня, и вздыхает.
— Два дня — это всё, что нам нужно, — говорит он. — Вполне достаточно.
Мы входим в хижину Лизоглота.
Внутри она выглядит намного больше, чем снаружи. Стены из черного дерева возвышаются высоко, словно мы находимся внутри огромного ствола. На полу лежат шкуры животных, которые когда-то наверняка были красивы, но теперь выглядят старыми и потёртыми. В углах стоят огромные сундуки, покрытые пылью и паутиной. На стенах висят картины — портреты летающих существ, которые когда-то жили в Лощине. Их крылья светятся на холстах, словно те до сих пор живы. Но слой пыли быстро дает понять, что это лишь отпечаток прошлого, запечатленный в рисунках.
Лизоглот ведет нас в комнату, где стоит огромная кровать, сделанная из черного дерева. Рядом с ней стоит стол, на котором лежат разные предметы — книги, свечи, старые свертки.
— Здесь ты будешь спать, — говорит Лизоглот, указывая на кровать. Его голос звучит как голос человека, который не привык быть вежливым, но пытается быть таким. — Мартовский Заяц, помоги ей.
Мартовский Заяц тут же подходит ко мне и начинает помогать снять повязку с руки. Его маленькие лапки дрожат, но он работает аккуратно, осторожно. Соня жмется ко мне, сидя на плече и помогая справиться с болью. Шляпник садится в кресло у окна, которое в этой комнате хотя бы имеет стекла. Лизоглот в это время приносит чашу с похожей зеленой жидкостью, какую ранее накладывал на мою рану Заяц.
— Это лекарство, — говорит хозяин Лощины. — Оно замедляет яд. Не лечит, но замедляет. Это всё, что я могу предложить тебе Элис.
— Спасибо, Лизоглот, я очень признательна.
Великан не отвечает, только кивает. То ли кажется, но на его лице проступает гримаса боли.
Мартовский Заяц наносит лекарство на мою руку, и я чувствую, как холод начинает отступать. Боль становится менее острой. Он накладывает новую повязку, и его маленькие лапки работают с такой нежностью, что я чувствую, как слезы начинают катиться по моим щекам.
А еще я чувствую себя очень слабой. Мышцы не слушаются, голова кружится, в глазах темнеет. Я пытаюсь встать, но ноги не держат. Шляпник тут же вскакивает и пытается придержать за плечи. Все смотрят на меня слишком обеспокоенно. Я знаю, что это значит. Но Лизоглот как раз воремя возникает перед нами с чашкой воды.
— Пей, — приказывает он, и его голос звучит как голос врача, который видел много пациентов и знает, что нужно делать.
Я пью воду, и она холодная, свежая, как будто ее только что достали из источника. Вода помогает, но я всё равно чувствую себя так плохо, что едва могу держать чашку в руках.
Шляпник помогает мне лечь и сам садится на край кровати. Смотрит со смесью беспокойства и печали, сжимает мою руку и только сейчас ощущаю, как холодна моя ладонь в сравнении с его.
— Если бы мы остались в моем доме, — говорит он тихо, — то тебя бы уже не было в живых. Яд распространялся бы слишком быстро. Но здесь, в Лощине, время движется иначе. Здесь ты будешь жить. – Повторяет он уже то, что слышала, но эти слова опять успокаивают.
Я смотрю на него, и мой разум начинает отключаться. Всё кружится перед глазами, и я чувствую, как сон начинает поглощать. Последнее, что я вижу перед тем, как закрыть глаза, — это лицо Шляпника, его глаза изучают меня с такой надеждой, что сердце невольно сжимается в груди от печали.
И потом — только тьма.