Вершитель хаоса

Глава 20. Открытые раны

Я иду к своей комнате, как и велели. По крайней мере, именно так это выглядит со стороны.

Мраморный коридор тянется вперед темной лентой, в которой отражается холодный свет висящих под потолком хрустальных люстр. Здесь всё слишком черное, слишком вылизанное, слишком блестящее и помпезное. Даже тени, кажется, падают по приказу. За моей спиной шуршат шаги — не одни, не двое. Уже десятки. Слуги, стражи, придворные, чьи лица перестала различать. Они будто плывут за мной молчаливым хвостом, и от этого молчания становится хуже, чем от крика. Ощущаю их взгляды затылком.

Они провожают меня, но не охраняют. Нет. Охрана подразумевает, что тебя защищают от опасности. А эти — следят, чтобы не сбежала раньше времени. Или чтобы я не сбежала от опасности. Пальцы сами сжимаются в кулаки.

Королева Пик хочет, чтобы я была послушной. Хочет, чтобы пришла на бал, улыбалась, кивала, делала вид, что всё происходящее — часть какой-то нелепой игры, в которой мне просто досталась неудачная роль. Но я больше не хочу играть по чужим правилам. Слишком долго позволяю тащить меня туда, где кому-то удобно меня видеть. То к кроличьим норам в виде адских порталов, то к безумным комнатам, то к королевским угрозам, обернутым в шелк и яд обещаний.

«Я не пешка, — повторяю про себя, но слова звучат неуверенно. — Я не пешка».

Тогда почему каждый мой шаг всё равно будто вписан в чужую партию?

У развилки замедляюсь. Моя комната — направо. Уже вижу знакомый поворот, тяжелую дверь в конце коридора, узор бесконечной ковровой дорожки на полу, напоминающий переплетенные черные лозы. Шаги за спиной тоже замедляются.

Делаю еще один шаг.

Потом другой. Оборачиваюсь и строго отдаю приказ:

— Не следуйте за мной. Королева назвала меня гостьей, а не пленницей. Не нарушайте ее слова.

И в последний миг сворачиваю налево.

Не резко. Не бегу. Просто поворачиваю так, словно всегда собиралась идти именно туда. Слуги не сразу понимают. Несколько секунд за спиной возникает растерянная волна: сбившийся ритм шагов, тихий шепот, шорох ткани. Я не оборачиваюсь. Сердце стучит так громко, что кажется, скоро выскочит из груди. Понимаю, что сейчас слуги Королевы Пик бросятся за мной. Но никто не кричит. Никто не хватает за локоть.

Может, они не имеют права? Или им приказано наблюдать, но не вмешиваться? А может, коридоры дворца сами решают, кто куда попадет?

Эта мысль не успокаивает. Я ускоряюсь.

Мне нужен Принц Пик.

Не потому, что я ему верю, но потому, что хоть немного, но доверяю. Это слово вообще становится здесь чем-то почти смешным. Доверие в Стране чудес — как тонкий лед на реке с черной водой: красиво блестит, пока не делаешь первый шаг.

Но он — сын королевы. Он знает дворец, выходы. Знает, как устроена эта клетка под названием Страна чудес. Если кто-то и может помочь мне выбраться раньше, чем Королева Пик заставит исполнить свою волю, так только он.

Вспоминаю лицо мужчины. Красивое, холодное, чуть насмешливое. Его голос, в котором всегда есть тень усталости, будто Принц давно знает конец всех разговоров, но всё равно вынужден их начинать. Он смотрел на меня не так, как остальные. Не как на забаву или угрозу. Скорее, как на нелепую ошибку, которая каким-то образом выжила в этом опасном мире.

Может быть, именно поэтому ноги сами несут к нему. Я хочу верить, что в нем уцелело хоть что-то человеческое, а обещания вытащить меня, хоть немного правдивы. И почти сразу ненавижу себя за эту мысль. Но попытка Может ли она оказаться столь пуста? В Стране Чудес всё человеческое либо маска, либо слабость. А слабости здесь едят на завтрак. Но я все равно решаю испытать удачу на прочность.

Коридоры меняются. Черный мрамор уступает место еще более темному матовому камню, пол становится холоднее, потолки — выше. Здесь меньше света, окна совсем маленькие. Пламя в бра дрожит, хотя сквозняков нет. Ковры исчезают, и каждый шаг отдается гулким эхом.

Я не знаю точно, где покои принца. И всё же иду так, будто меня тянет. Будто сам дворец, уставший от моих сомнений, подталкивает в нужную сторону.

Или в самую неправильную из них.

Через несколько поворотов слышу крик, замираю. Крик обрывается, словно его кто-то отрезает. В горле пересыхает от смешанного чувства — страха и интереса. Я стою посреди коридора, прижав ладонь к груди, и пытаюсь убедить себя, что показалось. Но скоро раздается второй крик. Женский. Высокий, сорванный, полнящийся такой болью, что темнеет перед глазами. Я знаю, что должна уйти.

Все внутри кричит: уходи. Не смотри. Не лезь туда, откуда потом не сумеешь выбраться прежней. Но ноги сами несут вперед.

Дверь в конце коридора закрыта не полностью, из щели вытекает полоска света — густого, красноватого, как если бы внутри горели не свечи, а чьи-то раны. Подхожу почти бесшумно. Пальцы касаются резной ручки, она холодит руку, когда прикасаюсь к металлу.

Снова крик, заставляющий в этот раз чуть подпрыгнуть на месте. Приоткрываю дверь немного сильнее.

Мир внутри комнаты ломается. Сначала просто не могу полностью осознать, принять то, что вижу. Разум отказывается собирать картину целиком, подсовывает отдельные детали: цепи, свисающие с потолка. Черные стены. Каменный пол, блестящие пятна темнее камня на нем. Золотой канделябр со свечами, опрокинутый на бок, но всё еще горящий. Три женские фигуры, прикованные за запястья кандалами так, что они едва касаются пола кончиками пальцев. Девушки похожи на масти карт.

Одна — в рваном алом платье, с узором сердец. Кожа ее красная, а кудри белые. Но девушка точно из крови и плоти. Живая. Об этом ясно говорит кровоточащие раны на ее теле. Вторая — в светлом серебристом наряде, с ромбами похожими на осколки льда. Третья — в темно-зеленом, вышивки расползаются по подолу ее платья, как черные листья.

И их тела Они покрыты укусами. Зверскими, нечеловечески глубокими ранами от зубов. Я вцепляюсь в край двери, чтобы не упасть.

Перед ними стоит Принц Пик. Но он ли?.. Присматриваюсь. Его силуэт всё еще сохраняет человеческие очертания, но только как размытое воспоминание о человеке. Плечи слишком острые. Спина выгнута. Пальцы длиннее, чем должны быть, суставы будто ломаются под неправильными углами. Красивое лицо, которое я помню, то проступает, то исчезает под тенью. Кожа бледнеет, потом темнеет, по ней извиваются черные прожилки вен. Губы расходятся, и я вижу зубы. Острые. Слишком много острых зубов.

Рот у него черный — не просто темный, а такой, словно внутри нет плоти, только ночь. Живая голодная тьма. Она словно дышит жизнью и требует насыщения.