Страница 73 из 80
Я ее заметил не сразу. Она стояла чуть в стороне, в парадной форме, прямая, седая, со своим шрамом, и в руке у нее был казенный стакан шампанского, как у всех преподавателей, которым положено чокнуться с выпуском. Но стакан ее был полный. Нетронутый. Она держала его, как держала на разборе «Наковальни» тот стакан воды, три года назад: полным, до краев, не пригубленным. У Рэнны Тал, я это отметил еще на первом курсе и подтвердил теперь, не бывает начатых емкостей. Она либо не пьет вовсе, либо держит полное, но начатого, надпитого, тронутого у нее не бывает, и в этом было что-то, чему я не подбирал названия, какая-то ее черта, важная, но нечитаемая.
Над пунктом восемь и четыре смеялись все. Весь стол, вся очередь, все преподаватели, снисходительно, как смеются взрослые над детской страшилкой.
Рэнна Тал не смеялась.
Я это увидел в тот момент, когда подписывал. Поднял глаза от планшета, поймал взглядом ее лицо, и на ее лице не было улыбки. Ни тени. Пока весь плац хохотал над Древними и драконами, единственный человек на этом плацу стоял с нетронутым стаканом и не улыбался, и лицо у нее было такое, какое я видел у нее один раз, на разборе «Наковальни», когда она спросила, как я понял, что пожар не сценарный, и посмотрела на меня перед тем, как спросить: как на задачу, которой нет в условии.
Она смотрела на меня. Точнее, на мою руку, ставящую подпись под восемь и четыре. И в этом ее взгляде, поверх общего хохота, была ее пауза, та самая, трехлетней выдержки, в которой висит груз и не опускается. Я слышал ее на «Наковальне», потом на первой лекции и на экзамене, и каждый раз после нее приходило слово: «спасибо, курсант», «хорошо», «отлично». Теперь пауза пришлась на мою подпись под пунктом про Древних, и слова после нее не пришло.
Одно я про этот эпизод понял твердо, хоть и не понял главного. Пауз у Рэнны Тал за наше знакомство набралось четыре, а посмотрела она на меня по-особенному только дважды. Первый раз, когда я в дыму отличил настоящий пожар от сценарного. Второй, когда я, смеясь, подписал пункт про Древних. Два раза, и оба раза, я это чувствовал, она смотрела на меня как на человека, который влез или вот-вот влезет во что-то большее, чем понимает. На «Наковальне» я влез в настоящую аварию, приняв ее за учебную, и уцелел. А тут я подписал что-то, что для всех курьез, а для нее нет, и она смотрела на мою подпись, как смотрела на мой пожар: с той же серьезностью, с какой смотрят на задачу, которой нет в условии. Связь между этими двумя ее взглядами я чувствовал, а прочесть не мог. Слишком мало данных. Данные неполны, как сказала бы одна моя знакомая. Я убрал эпизод на полку Рэнны и пошел дальше, потому что стоять и разгадывать было некогда: день катился к вечеру, а вечер был расписан Дэйвом.
Вечер того дня наступил быстро, как наступают вечера после дней, полных событий, когда время сначала тянется, а потом обрушивается разом. Я стоял на плацу, уже пустеющем, с корешком контракта в кармане, официально лейтенант запаса, официально распределенный на каботаж, официально застрахованный от Древних, и не знал, куда себя деть в этот первый вечер после конца Академии.
Меня нашел Дэйв.
Он подошел, сгреб меня за плечо своей лапой, обвел взглядом плац, где догорал наш выпускной, и объявил тем не терпящим возражений тоном, каким за четыре года научился объявлять только по-настоящему важное:
— Так. Кубрик. Слушай последний приказ старшины бытового сектора. Бар «Гамма-Луч», девятнадцать ноль-ноль. Форма одежды свободная, настроение обязательное. Явка всех четверых. Это не обсуждается, Форк, я уже сказал Марку и Мери, они будут.
Я посмотрел на Дэйва, на его честное лицо, полное решимости не дать никому в этот вечер остаться наедине с собой, и понял, что спорить бесполезно и не нужно. Дэйв был прав. В такой вечер человека нельзя оставлять одного, а я, судя по тому, что все четыре года читали мое лицо лучше, чем я думал, выглядел как раз как человек, которого нельзя оставлять одного.
— Буду. Девятнадцать ноль-ноль.
— Настроение обязательное. — Дэйв поднял палец, строго, как старшина.
— Организую.
Настроение я организовать не мог, но пообещал, потому что Дэйву в тот вечер нельзя было отказывать: он держал нас четверых вместе последними силами дружбы, и это стоило дороже моего настроения.
Перед тем как идти переодеваться, я заглянул в нычку, на минуту, доложить Мири про день. Про Варгу рассказал, про закрытую наконец папку, и Мири отметила: «Первый непереведенный жест, доведенный тобой до перевода за четыре года. Прогресс в чтении людей. Заношу». Про Рэнну и нетронутый стакан рассказал тоже, и вот тут Мири помолчала дольше обычного, а потом сказала странное: «Недостаточно данных для интерпретации. Но параметр отмечу. Человек, который единственный из присутствующих не смеется над определенным пунктом, обладает информацией, которой нет у смеющихся. Это правило работает без исключений, я проверяла на больших выборках. Что именно она знает про восемь и четыре, я не могу вычислить. Но то, что она что-то знает, вероятность близка к единице». Я спросил, стоит ли из-за этого беспокоиться. Ответ Мири был такой: «Не сегодня. Пункт восемь и четыре, это мертвый параграф. Мертвые параграфы оживают редко и не по расписанию. Занеси на полку и живи. У тебя через семь суток узел, вот твоя реальность. А Древние, это чужая полка, не твоя». Я согласился и убрал восемь и четыре на дальнюю полку, к прочему неразгаданному. Хотя, признаюсь, положил я его туда с легким беспокойством, которого не было утром: одно дело смеяться над мертвым параграфом вместе со всеми, и совсем другое, положив рядом на полку нетронутый стакан Рэнны, ее непросмеявшееся лицо и слова напарницы про вероятность, близкую к единице. Курьез, над которым не смеется умнейший тактик Академии и по поводу которого настораживается самообучающийся военный ассистент, это, может, и курьез, а может, и нет. Но проверить было нечем, а вечер был расписан Дэйвом, и я убрал беспокойство туда же, куда убрал сам пункт: на полку, до лучших данных. У меня через семь суток узел, вот моя реальность. А Древние подождут, они ждали, если верить контракту, не первое столетие, подождут и меня.
Бар «Гамма-Луч», девятнадцать ноль-ноль. Последний сбор кубрика четыреста двенадцать перед разлетом по галактике. Я пошел переодеваться в свободную форму одежды, неся обязательное настроение, как несут тяжелый ящик: перехватывая, ставя, снова поднимая.