Страница 72 из 80
Вручение дипломов шло по алфавиту, и красный диплом мне вручили в общем порядке, без отдельного слова, хотя первому в листе, по слухам, иногда говорят отдельное слово. Мне не сказали. Может, из-за истории с распределением, может, просто не было в тот год такого обычая. Диплом был красный, настоящий, с гербом, и я взял его, пожал протянутую руку, вернулся в строй. Красный диплом. Четыре года назад, когда Варга обнулял меня до ничтожества, я и мечтать не мог о красном. А теперь держал его в руках, и он был законно мой, честно заработанный, и единственное, что портило момент, это знание, что красный диплом, оказывается, не отпирает дверь, у которой стоит графа. Диплом отпирает двери, у которых спрашивают, что ты знаешь. А у самых дорогих дверей спрашивают не это. Я это усвоил накануне, дорого, и теперь стоял с красным дипломом в строю и понимал про него то, чего не понимал вчера: это отличный ключ, но не от всех замков. От многих. Не от всех.
Вкладыш я посмотрел уже в строю. Налет в нем был разнесен на две строки, как в книжке. Нижняя внушала. В верхней, «выше воздуха», стояли мои шесть часов первого курса. Красный диплом Академии Космофлота, и космоса в нем на шесть часов. Звезды, судя по вкладышу, ждали меня с пятнадцати лет и могли подождать еще.
Вторая половина выпускного дня была про контракт.
После официальной части выпускников повели подписывать контракт четыреста сорок пять дробь Б. Это делалось буднично, конвейером: столы, за столами планшеты, у планшетов очередь веселых лейтенантов запаса, только что отторжествовавших и теперь оформляющих последнюю бумагу, которая делает их официально военнообязанными. На столах, для праздника, стояло шампанское, казенное, теплое, в казенных стаканах, и выпускники, подписав контракт, брали стакан, чокались и шли дальше уже гражданскими лейтенантами запаса, свободными на ближайшие годы, до первого мобилизационного списка, в который, все были уверены, никто из них никогда не попадет.
Контракт я прочитал. Разумеется, я его прочитал, я четыре года не подписывал не читая и в последний день изменять привычке не стал, тем более после того, что мне устроило на этой неделе одно недочитанное приложение. Контракт был стандартный: обучение считается оплаченным, выпускник зачисляется в запас, Империя вправе призвать его по мобилизации в случаях, перечисленных в приложении, с присвоением временного звания. Перечень случаев я прочитал внимательно, наученный. Война. Крупная катастрофа. Эпидемия. Особые угрозы государственной безопасности. И, последним пунктом, восемь и четыре.
Пункт восемь и четыре гласил: мобилизация при угрозе со стороны Древних.
Про очередь к столам подписания скажу, потому что она была живописная. Четыреста человек, только что переставших быть кадетами и еще не начавших быть никем определенным, в том промежуточном пьянящем состоянии свободы, когда старые правила уже кончились, а новые еще не начались. Кто-то уже расстегнул верхнюю пуговицу парадного, что кадету немыслимо, а лейтенанту запаса можно. Кто-то громко строил планы на отпуск перед стажировкой. Стоящие в очереди подкалывали подписывающих, подписавшие подкалывали стоящих, казенное шампанское разливали не жалея, потому что это была единственная статья, на которой Империя в тот день не экономила: споить выпуск на прощание дешевле, чем платить ему нормальную зарплату, а веселый выпускник подписывает контракт легче трезвого, это, подозреваю, тоже посчитано где-то в приложении, которое никто не читает.
Над пунктом восемь и четыре весь курс потешался уже неделю, и у стола потешались вслух. Сосед по очереди, подписывая, зачитал его с выражением и прокомментировал:
— Древних! Слыхал, Форк? При угрозе Древних. Подписывай смело, заодно от драконов застрахуешься. И от Кощея.
— И от тещиного борща. — Это уже второй, через плечо первого. — Тоже угроза, и пострашнее Древних.
— А перчатку, которая сама паяет, выдают после третьей мобилизации. — Это был третий, и я вздрогнул, потому что перчатку, которая сама паяет, я слышал в курилке осенью, байкой про артефакты Древних, и вот она вернулась эхом, у стола подписания, приплетенная к тому же пункту про Древних. Байки, они такие: живут своей жизнью, кочуют, всплывают. Я усмехнулся вместе со всеми, но отметил про себя это возвращение: перчатка, сектор, где электроника врет с акцентом, восемь и четыре про Древних. Разрозненные шутки, а лежат все в одной графе, в графе про то, во что никто не верит всерьез.
Смеялись все. Пункт был анекдотический, мертвый параграф, оставшийся в контракте от каких-то древних протоколов, которые никто уже не помнил, наследие эпохи, когда в Древних, видимо, еще верили всерьез. Теперь он висел в конце документа как курьез, как «бородовой допуск» в уставе, как все те заглушки, которыми казенные бумаги обрастают за десятилетия и которые никто не вычеркивает, потому что вычеркнуть тоже надо по процедуре, а процедуры на курьезы ни у кого нет.
Я подписал контракт.
Подписал я его, честно скажу, не в лучшем состоянии духа. Я был на следующий день после кадровой части, с отнятым «Меридианом», с подписанным каботажем в кармане, злой, свободный той злой свободой, которая бывает у человека, которому уже нечего терять из большого, и от этого он делается легкомысленным в малом. Плюс казенное шампанское, которое я, вопреки привычке не пить, в тот день пригубил, потому что все пригубляли, а держаться особняком в день, когда у тебя и так все наперекосяк, не хотелось. Так что подписывал я четыреста сорок пять дробь Б, если уж быть точным до протокола, в порыве юношеского максимализма и легкого алкогольного опьянения: весел назло, зол на систему, свободен от надежд, и рука легкая, слишком легкая для документа, который делает тебя собственностью Империи на случай беды. Я поставил подпись под всеми пунктами, включая восемь и четыре, чокнулся казенным шампанским за Древних, за драконов и за тещин борщ, и пошел дальше, официально военнообязанный лейтенант запаса Форк, застрахованный отныне даже от Кощея Бессмертного.
Смешно мне было. Правда смешно. Восемь и четыре, это был единственный по-настоящему смешной пункт за весь мой невеселый день, и я за него ухватился, как хватаются за смешное, когда все остальное не смешно совсем.
А у стола, среди преподавателей, пришедших на выпуск своих, стояла Рэнна Тал.