Страница 69 из 80
— Выпускник с тремя подписями, лейтенант. Лист у него скромнее вашего. Существенно скромнее. Но поручители есть. Три подписи. Одна из них, для сведения, отца.
Я узнал фамилию. Майор ее назвал, и я узнал, и это было хуже всего, что могло быть. Потому что это был не Крас.
Я весь разговор, где-то на краю сознания, держал версию, что «Меридиан» ушел Красу. Красу, сыну коммодора, за которого расписывается фамилия, наследственному кадету верхней палубы. Это было бы обидно, но это было бы понятно, это укладывалось в старую вражду, в старую картину мира, где Крас получает по рождению то, что я беру трудом. С этим можно было бы жить, злясь на конкретного Краса.
Но «Меридиан» ушел не Красу. Крас был вторым в листе и тоже остался без «Меридиана», только история у него была не моя: с фамилией коммодора в графу не упираются. Значит, метил он не в мою дверь, а в свою, командную, и очередь там стояла своя. «Меридиан» ушел бесцветному вежливому парню из параллельного потока, которого я едва помнил в лицо, середина листа, ничем не примечательный, тихий. У него не было моих шести «отлично». Не было моей практики, моей рекомендации, моего красного диплома. У него была графа. Три подписи, одна отцовская. И этой графы хватило, чтобы обойти первую строку, потому что первая строка стояла в очереди у двери, а он вошел через дверь, у которой очередь не спрашивают.
И самое страшное было в том, что злиться было не на кого.
На Краса злиться я умел, четыре года тренировался. На бесцветного парня злиться не получалось: он ничего не сделал, он просто родился с графой, как я родился без, и в его согласии занять «Меридиан» не было ни подлости, ни интриги, он взял то, что ему открыто, как я взял бы, будь у меня графа. На майора злиться было все равно что злиться на тарифную сетку: он функция, он зачитывает. На систему? Система не лицо, у нее нет глаз, в которые можно посмотреть с ненавистью. Я стоял посреди самой большой несправедливости своей жизни, и в этой несправедливости не было виноватого. Не было лица. Была графа. Пустая у меня, полная у другого, и между этими двумя состояниями графы лежала вся разница наших судеб, а сделать с этим было нельзя ничего, потому что графу нельзя заслужить, ее можно только иметь или не иметь, и я не имел.
— Что мне доступно?
Голос был ровный. Совсем ровный. Я слышал его со стороны и не узнавал: это был не мой голос, это был голос человека у окна тарифной конторы, того самого, целинского, который оглашает тебе тариф, который ты не можешь оспорить, и оглашает ровно, потому что ором тариф не собьешь.
Майор повернул планшет ко мне. На планшете был список. Короткий, куда короче пакета запросов. Каботаж. Коммерческие суда, тарифная сетка, каюта по норме. Стажировки на грузовых бортах, на курьерах, на всем том, что второй категории и ниже, куда не нужно поручительства, потому что там нечего беречь, там железо дешевое, а на дешевое железо не спрашивают, кто за тебя распишется.
Я читал список. По своей методе, целиком, по строкам. И выбирал лучший из плохих, как выбирают на свалке годную деталь из кучи лома: не лучшую вообще, а лучшую из имеющихся. Грузовик. Коммерческий, среднего тоннажа, дальние рейсы. Название и класс стояли в строке, я их прочитал и запомнил, потому что это теперь был мой борт, моя стажировка, мое ближайшее будущее. Не белые палубы. Серый трюм. Не координаты, которых еще нет, а маршруты по кольцу, которые проложены до меня тысячу раз.
— Этот. — Я ткнул в строку.
— Оформляю. — Майор застучал по планшету, через минуту протянул мне на подпись форму назначения на грузовик, и я подписал, ровным почерком, тем самым, который за четыре года дорос от целинской каракули до подписи под документом. Я подписал свое назначение на каботаж рукой, которая не дрожала, и это было единственное, чем я мог гордиться в том кабинете: рука не дрожала.
— Явка по контракту стажировки через восемь суток, на узле, реквизиты в назначении. — Планшет с моей подписью вернулся к нему. — Вопросы?
— Никак нет.
— Свободны, лейтенант. И вот что. — Он снова, второй раз за разговор, посмотрел на меня как на человека. Тихо, не по регламенту, себе почти: — Вы не первый с первой строки, кто выходит отсюда на каботаж. И не последний. Лист честный. Это не утешение. Это факт.
Я вышел на своих ногах.
Вот это я отмечаю в хронике как единственное свое достижение того утра: я вышел из кадровой части на своих ногах, ровным шагом, не хлопнув дверью, не сказав лишнего, с подписанным назначением в кармане. Микроцель, которую я, входя, себе поставил, не зная еще, что она окажется единственной выполнимой: выйти на своих ногах. Выполнил. Больше в том кабинете я не выполнил ничего.
Что стояло за этой графой на самом деле, майор не объяснял, а я, выйдя, собрал сам, по дороге, потому что голова, даже оглушенная, продолжает собирать схему из деталей. Логика графы была не злобная. Она была страховая. Борт первой категории, исследовательский корвет, это дорогое железо и дорогой экипаж, и Империя, доверяя такое дорогое человеку, хочет знать, что за человека есть кому ответить. Кто заплатит, если он подведет. Кто поручится, что он не сбежит, не продаст, не подставит. Офицерская подпись, это поручительство репутацией: капитан второго ранга ставит на кон свое имя. Имущественный ценз, это поручительство деньгами: у семьи есть, что взыскать. И то, и другое сводится к одному вопросу, тому самому, который Мери назвала осенью и в который я выбрал не поверить: кто за тебя распишется. За меня расписаться было некому и нечем. Мать, диспетчер грузового терминала, не капитан второго ранга и не владелица ценза. Отец в могиле. Родни нет. Я в этой страховой логике был человеком без обеспечения, кредитом без залога, и Империя, как всякий разумный кредитор, дорогого залога без обеспечения не выдавала. Логично. Безупречно. И от этой безупречности было только хуже, потому что на глупость можно злиться, а на безупречную страховую логику злиться так же бессмысленно, как на закон сохранения энергии.