Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 18 Графа

Кадровая часть, девять ноль-ноль.

Кабинет без подписи оказался обычным кабинетом: стол, планшет, стул для посетителя, поставленный, как везде в этой Академии, к свету. За столом сидел майор. Без имени, в том смысле, что имя у него, конечно, было, на планке, но я его не запомнил и не пытаюсь вспомнить, потому что человек в этом кабинете был не человек, а функция, и функции имен не нужно. Немолодой, серый, с лицом, по которому проходят в день сотни таких, как я, и не оставляют следа. Он говорил ровным голосом, голосом, который повторял одно и то же двадцатый раз за неделю и на двадцать первом уже не различал слов, только произносил.

В приемной кадровой части перед кабинетом стояла очередь. Небольшая, человек пять, все выпускники, все с одинаковым выражением людей, вызванных «по вопросу распределения» и не знающих, вопрос это добрый или злой. Мы не разговаривали. Выпускники вообще, я заметил за предвыпускную неделю, разговаривают все меньше по мере приближения к распределению: каждый уходит в свою неизвестность, а неизвестностью не поделишься, ее несут молча. Я сидел и по привычке считывал очередь. Двое вышли из кабинета до меня. Первый вышел ровный, довольный, у него, видно, все совпало. Второй вышел серый, с той же серостью, которую я через двадцать минут вынесу сам, и я, глядя на его серое лицо, впервые за все утро почувствовал сквозняк тревоги: не всех тут поздравляют. Но отмахнулся. У меня первая строка, сказал я себе. Первая строка, рекомендация, «Меридиан» в пакете. Что может пойти не так, когда все сходится. Так думал я в приемной, за двадцать минут до того, как узнал, что именно может пойти не так, когда все сходится: оказывается, все, если сходится оно не в той графе.

Я доложился по форме. Он кивнул, не поднимая глаз, вывел на планшет мое дело.

— Лейтенант запаса Форк. Рапорт о назначении на борт исследовательского корпуса «Меридиан». Первая строка выпускного листа. Так.

— Так точно.

— Рапорт рассмотрен. Отклонен.

Он произнес это тем же ровным голосом, каким произнес все предыдущее, без паузы перед словом «отклонен», без нажима на нем, ровно, как читают тариф. И именно эта ровность ударила сильнее, чем ударил бы крик. Он не сообщал мне беду. Он зачитывал строку.

Я держал дыхание скучным. Наука Мери работала даже здесь, руки на коленях, спина прямая, лицо человека, который слушает и не понимает пока, о чем речь.

— Разрешите уточнить основание.

— Основание зачитываю. — Майор развернул планшет к себе и прочитал, по документу, с той же интонацией: — «Назначение на суда первой категории, к которым относятся борта исследовательского корпуса, производится при наличии поручительства. Поручительством признается: подпись действующего офицера в звании от капитана второго ранга и выше, либо имущественный ценз благонадежности в размере, установленном приложением. Приложение к порядку распределения, раздел четыре». — Он поднял на меня глаза, на секунду, впервые. — Ваша графа поручителей пуста, лейтенант.

Приложение. Раздел четыре.

Где-то очень далеко, на дальней полке, недочитанное на тридцатой странице приложение открылось само на разделе, до которого я не дошел, и я услышал, как оно открывается, тихим шелестом страниц, которых я не перевернул.

Я держал лицо. Дыхание скучное. Но внутри у меня с холодным лязгом вставало на место то, что весь год лежало по полкам разрозненными деталями: «поручители» из уст Мери в кубрике, «двух фамилий не было заранее», «пометки» вместо оценок, двести страниц, на которых я заснул, двенадцать фамилий на доске дальнего причала под шапкой «корвет первой категории». Все это был один узел, и узел этот сейчас, в девять ноль пять утра, собрался и защелкнулся вокруг моего горла.

— Разрешите вопросы. — Голос вышел ровный. Я сам удивился, до чего ровный.

— Задавайте.

— Первая строка листа. Она дает право первого выбора вакансий. «Меридиан» в пакете. Я первый. Я выбрал первым.

— Лист определяет очередность выбора из доступных вам вакансий. — В планшет майор не взглянул: это он знал наизусть. — «Меридиан» в число доступных вам вакансий не входит. Он первой категории. Для первой категории нужно поручительство. Лист определяет очередь. Он не определяет, в какую дверь эта очередь стоит.

Спокойно, ровно, двадцать первый раз за неделю. Он не издевался. Он объяснял устройство, как объясняют работу механизма человеку, который впервые его увидел. И механизм был безупречен в своей логике, я это видел даже сквозь то, что он со мной делал: лист честный, выбор честный, только выбирать можно лишь из того, что тебе открыто, а открыто не все, а что закрыто, решает не лист.

— Рекомендация. — Слово вышло раньше, чем я решил его говорить. — В деле лежит рекомендация капитан-инструктора Брасса. Именная. На «Меридиан».

— Рекомендация в деле. — Майор скользнул по планшету. — Рекомендация приобщена и учтена. Рекомендация не является поручительством, лейтенант. Капитан-инструктор Брасс, к сожалению, капитан третьего ранга. Для поручительства требуется второй ранг и выше. Рекомендация третьего ранга, это хороший отзыв. Это не подпись поручителя.

Вот здесь у меня на секунду перехватило дыхание, и я его выровнял усилием, потому что это был первый удар, попавший не в план, а в живое. Брасс. Который переписал списки смен за девять часов до моей просьбы. Который писал мне рекомендацию от руки, потому что печатную пишет канцелярия. Который сказал: «дальше бумага пойдет сама». Бумага пошла и уперлась в его собственное звание. Третий ранг. Одна ступень. Между «Меридианом» и мной стояла одна ступень в звании человека, который сделал для меня больше всех в этой Академии, и его ранга не хватило ровно на одну ступеньку. «Обе половины комплимент», написал он. А поручительство писать не мог, потому что для поручительства он был мал чином. И знал ли он это, когда писал? Знал. Не мог не знать. «Бумага, это половина. Вторую половину пишут не на причале». Вот про что он сказал тогда, в каптерке, и вот чего я не расшифровал, потому что был занят счастьем.

— Кто получил «Меридиан»?

Майор помолчал. Ровно секунду. И в эту секунду, единственный раз за весь разговор, за серой функцией мелькнул человек: он посмотрел на меня не как на двадцать первого за неделю, а как на конкретного парня с конкретной пустой графой, и в этом взгляде было что-то, чему я не подберу названия, не жалость, жалость проще, а что-то вроде усталого узнавания, будто он это видел много раз и каждый раз оно было одинаково несправедливым и одинаково законным.