Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 16 Экзамены

Шесть экзаменов за одиннадцать дней, это марафон, который бежится не ногами и не головой даже. Тем запасом, который накоплен за четыре года и который на марафоне только расходуется, добрать негде. Я расскажу про эти одиннадцать дней по барабанам, коротко, потому что подробный отчет о шести экзаменах усыпит читателя вернее, чем меня усыпило приложение, а этого я не хочу.

Про сам режим этих одиннадцати дней скажу, чтоб было понятно, что за марафон. Экзамены шли через день: сдал, сутки на подготовку к следующему, сдал. Промежуточный день в середине сессии числился резервным. Расписание жестокое, потому что сутки, это мало для подготовки и много для нервов: успеваешь прогнать материал и еще остается время испугаться. Кубрик в эти дни жил в режиме подводной лодки: приглушенный свет по ночам над койками, шелест конспектов, чей-то беззвучный бубнеж формул, короткие вылазки в столовую и обратно. Мы почти не разговаривали, каждый греб свое, но было в этой общей гребле что-то теплое, товарищеское: четыре человека в одной коробке, идущие через один и тот же шторм, каждый на своем весле. Вот эти одиннадцать дней, а не церемонии и не белые палубы, и были, я это чувствовал уже тогда, настоящей Академией: рабочие, потные, бессонные, без парада. Настоящее всегда так выглядит, я заметил, оно неказистое и потное, а красивое, это уже отчет о настоящем, составленный для тех, кого при нем не было.

Барабан первый: варп-навигация.

Задачу дали «с миделя», то есть с середины ситуации, как дает Рэнна Тал, и я узнал руку: составители экзамена явно консультировались с кафедрой тактики, потому что нормальная навигационная задача начинается с «дано», а эта начиналась с «корабль в точке с координатами такими-то, экипаж докладывает о рассогласовании счисления, ваши действия». Я решал ее почерком, которому научился у Рэнны за этот год: сначала выясняешь, что уже сломано, потом считаешь, куда лететь. Сначала железо, потом маневр. Рассогласование счисления, значит, врет либо гироплатформа, либо ввод, и прежде чем прокладывать курс, надо понять, какому прибору верить. Я построил решение от этого вопроса, а не от прокладки, и комиссия, пожилые навигаторы, слушавшие вполуха первые минуты, к концу слушали в оба, потому что кадет решал их задачу не как кадет, а как человек, который уже терял счисление в реальном полете и знает, что бумажная прокладка на вранье приборов, это дорога в туман. «Отлично». Первый барабан отбит.

Барабан второй: живучесть.

И вот тут случилось то, что кампус пересказывал потом неделю, и я, как участник, обязан изложить версию из первых рук.

Билет мне достался, я вытянул его сам, честно, из общей стопки, и билет назывался «Пожар в лаборатории. Действия расчета». Я стоял с этим билетом в руке и чувствовал, как по аудитории пошел шелест: половина курса знала про мою пересдачу электротехники и про то, чем она кончилась. Комиссия живучести, три преподавателя, тоже знала, потому что кампус мал, а история про кадета, потушившего настоящий пожар на пересдаче, облетела его за сутки. И вот стою я, кадет Форк, с билетом «пожар в лаборатории», перед комиссией, которая старательно делает вид, что билет мне достался случайно, а я старательно делаю вид, что отвечаю по учебнику.

Оба старания провалились одновременно.

Я начал отвечать строго по методичке: обнаружение, доклад, обесточивание, локализация, эвакуация. По пунктам, по канону, ровно и скучно, как учила Мири, скучать в сторону комиссии. А комиссия слушала мой канонический ответ и не могла не думать про то, что этот конкретный кадет без малого месяц назад проделал все это не на бумаге. Руками, в дыму, с настоящим огнем, и получил за это «отлично» с формулировкой про превышение программы. И вот этот зазор, между моим скучным учебным ответом и всем известной невыдуманной историей, стоял в аудитории так плотно, что его было слышно.

Развязку дал председатель комиссии. Он дослушал мой ответ до конца, помолчал и посмотрел на меня поверх очков:

— А в жизни вы бы тоже сначала доложили, а потом полезли?

И тут заело меня. Не гонор, я гонор держал в узде всю сессию, а честность: вопрос был прямой, и врать на него, отвечая заученное, было бы неправильно.

— В жизни я так и сделал. Сначала доклад, потом руки. Месяц назад. Порядок именно такой, господин председатель, и он не для комиссии придуман, он для того, чтобы в дыму кто-то снаружи знал, что внутри происходит, если ты внутри не выйдешь.

Аудитория замерла. Я сказал вслух то, о чем все молчали, и сказал без хвастовства, по делу, и комиссия это оценила: председатель кивнул, а второй экзаменатор, не выдержав, хмыкнул и сказал: «Ну хоть кто-то тут отвечает из практики, а не из книжки». И зал, вся аудитория выпускного курса, грохнул смехом, тем облегченным смехом, которым разряжается долго державшееся напряжение, и я стоял в этом смехе с билетом «пожар в лаборатории» и понимал, что оба наши старания, мое и комиссии, провалились с треском, зато провалились честно. «Отлично». Второй барабан, и хохот в придачу.

Барабан третий: тактика.

Рэнну Тал я оставил бы напоследок, будь моя воля, потому что ее экзамен был единственным, которого я не то что боялся, но которому придавал значение сверх оценки. Оценки от Рэнны хотелось не для листа. Для листа хватило бы «хорошо». Хотелось чего-то еще, чему я не подобрал названия: чтобы она, единственный преподаватель за четыре года, кого я слушал не читая под партой, увидела, что услышала не зря.

К тактике я готовился иначе, чем к прочим дисциплинам. К остальным пяти я готовил знания. К тактике готовил себя. Потому что задачи Рэнны, я усвоил за год, проверяют не то, что ты выучил, а то, как ты думаешь под нагрузкой, а способ думать за ночь не выучишь. Единственное, что я мог сделать, это прийти на ее экзамен в том состоянии, в котором думается лучше всего: спокойным, выспавшимся, без страха и без гонора. Мири помогла: в ночь перед тактикой она меня по задачам не гоняла, наоборот, велела спать, «потому что твое оружие на ее экзамене, это свежая голова, а не набитая». Я послушался, впервые за сессию лег в нормальное время, и на тактику пришел не измотанным зубрилой, а отдохнувшим механиком, готовым думать. Это, как выяснилось, и было правильной подготовкой.

Принимала она молча, как делала все. Задача, разбор, ответ. Я ответил, она поставила «хорошо», не поднимая головы, и я уже собирался уходить с этим «хорошо», честным и достаточным, когда она задала дополнительный вопрос. Один. И задала его, я видел по тому, как переглянулись двое других членов комиссии, не по программе и не всем. Только мне.