Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 15 Канун

За три дня до первого экзамена на доске вывесили лист предэкзаменационного среза, и на этом листе, вверху, впритык, шли две фамилии.

Форк. Крас.

Предэкзаменационный срез, для непосвященных, это не оценка, а прогноз: сводный коэффициент, посчитанный по всему, что уже сдано, без учета предстоящих экзаменов. Штука приблизительная, но азартная, потому что показывает расстановку перед финишем. И расстановка была такая: мы с Красом голова в голову, а за нами, третьим, с ощутимым отрывом, шел парень с первого потока по фамилии Венк, тихий отличник, которого никто всерьез в гонку не ставил, потому что тихие отличники берут ровным ходом, а на финише решает рывок, а рывка в Венке не видели. Дальше шел плотный пелотон из десятка крепких кадетов, и уже за ними все остальные.

Разрыв между мной и Красом составлял сотые доли балла, и знак этого разрыва к четвертому курсу менялся так часто, что кампус давно перестал болеть за кого-то одного и стал болеть за интригу. Ставки на выпускной лист, это отдельная кампусная институция, полулегальная, гоняемая начальством для порядка и процветающая назло. И держал тотализатор, к моему удовольствию, Дэйв.

Дэйв держал его честно, с журналом, куда записывал ставки печатными буквами, и с той крестьянской неподкупностью, которая делала его идеальным букмекером: Дэйв не понимал, как можно жульничать с записанным, для него запись была свята, как ведомость. Ставили на все: кто будет первым в листе, с каким отрывом, кто как сдаст живучесть. Я подошел к Дэйву посмотреть котировки на себя, из чистого любопытства, и обнаружил, что иду шестьдесят на сорок против Краса.

— Почему сорок? — Это меня, признаться, слегка задело. — Я первым в срезе.

— Ты предсказуемый, понимаешь? — Дэйв сверился с журналом. — На тебя все ставят, ну и коэффициент низкий. А Крас нервный, на него ставят меньше, вот и выше. Ты не обижайся, Форк. Кто лучше, тут никто не считает. Тут кто на кого ставит, и все.

Логика была безупречная, и я оценил, как далеко ушел Дэйв от парня, который на первом курсе не мог сосчитать сдачу. Ферма, кубрик и три года дали ему то, чего не дала бы никакая кафедра: практический ум, работающий на реальных людях. Букмекерство свое Дэйв, кстати, вел не ради денег: выигрыш он по окончании тотализатора обещал пустить на прощальный стол кубрику, о чем объявил заранее и записал в журнал отдельной строкой, чтоб никто не сомневался. Честнее букмекера галактика не видела. Проигравшие несли ему ставки почти с удовольствием, зная, что все вернется к ним же за общим столом, только в виде угощения. Экономика Дэйва работала на том, на чем держится любая хорошая экономика: на доверии, обеспеченном блинами.

— А сам ты на кого поставил?

Дэйв посмотрел на меня, как на наивного.

— На обоих. Я же не идиот. Поставлю на одного, и я уже не букмекер, я такой же, как они, только с журналом. Я ставлю на то, что кто-то из вас двоих будет первым. Тут я не проигрываю никогда.

Я ушел от тотализатора с уважением. Дэйв изобрел беспроигрышную ставку и даже не гордился этим, для него это была очевидность. Некоторые люди рождаются с пониманием того, что другие постигают на кафедрах экономики, и Дэйв был из таких, только понимание свое применял к блинам и ставкам, а не к капиталам, и был, подозреваю, счастливее любого капиталиста.

С Красом мы сошлись в ту же ночь, в библиотеке, за полночь, и сошлись не по уговору, а по нехватке мест.

Библиотека перед экзаменами не спит. Она работает круглосуточно, и ночью в ней плотнее, чем днем: днем лекции, а ночью весь курс сидит над конспектами, и мест не хватает. Я пришел около полуночи со своим сопроматом, обошел зал и обнаружил единственное свободное место: за столом, где уже сидел Крас.

Мы посмотрели друг на друга. Оба оценили ситуацию одинаково: мест больше нет, обоим надо работать, а работать рядом с оппонентом за полночь, это неудобно, но терпимо, если оба взрослые. Я сел. Крас кивнул, не отрываясь от своего планшета. Я разложил сопромат. И следующий час мы работали молча, за одним столом, два первых номера курса, разделенные сотыми долями и четырьмя годами вражды, и молчание было не враждебное, а рабочее, из тех, что бывают между людьми, занятыми каждый своим тяжелым делом.

А через час Крас заговорил. Не поднимая глаз от планшета, ровным голосом, каким говорят не собеседнику, а в пространство:

— Мой отец говорит, что лист решает все.

Я не ответил сразу. Фраза была странная, выложенная посреди ночной тишины без повода, и я ждал продолжения, потому что чувствовал: продолжение будет, и оно важнее начала.

— Мой отец, — пауза, все так же в планшет, — никогда не стоял в листе.

И вот тут я понял, что услышал самое честное, что Ливен Крас сказал за четыре года. Сын коммодора, наследственный кадет, человек, для которого мир устроен правильно по факту рождения, сказал вслух, ночью, оппоненту, ту вещь, которую, я уверен, не говорил никому: его отец, всю жизнь учивший его, что лист решает все, сам никогда в этом листе не стоял. Отцу лист был не нужен. За отца расписывалась фамилия. А сын стоял в листе, впервые в роду, потому что времена изменились, или потому что отец захотел, чтоб сын взял место сам, и теперь этот сын сидел ночью над конспектами и понимал, что человек, объяснивший ему правила игры, сам в эту игру никогда не играл.

Я поднял глаза от сопромата. Крас на меня не смотрел, он смотрел в свой планшет, и по этому демонстративному несмотрению я понял, что он ждет ответа, но так, чтобы не встречаться глазами: некоторые вещи говорятся только в стену, лицом к лицу они не выговариваются. Я это знал по себе. Я ответил тем же курсом. Честностью на честность, это единственная валюта, которую я признаю в таких разговорах.

— Мой стоял. — Это тоже в сопромат, не глядя на Краса. — В тарифной сетке. Всю жизнь простоял. Не помогло.

Крас не ответил. Но что-то между нами в эту секунду довернулось до конца, встало на место с тихим щелчком, который я скорее почувствовал, чем услышал. Это была не дружба, дружбы между нами не будет никогда, слишком много железа лежит между. Это было другое, чему я подобрал слово только под утро: взаимное гражданство. Признание, что мы оба, каждый со своей стороны, стоим в листе сами, впервые в своих родах, он вопреки фамилии, которой лист не нужен, я вопреки тарифной сетке, которой лист недоступен, и что в этом мы, как ни странно, земляки. Граждане одной маленькой страны из двух человек, разделенных сотыми долями и объединенных тем, что оба поставили на лист все, чего у отцов не было.