Страница 55 из 80
Про Зою я, кстати, знал. Зоя с седьмого яруса, та самая, чьей сныти рецепт мать закатала в банку, была матери и подругой, и вечной соперницей по той тихой соседской бухгалтерии, в которой женщины Целины ведут счет своим жизням через детей. У Зои внук-пилот. У матери сын в Академии Космофлота. Счет шел не первый год, и внук-пилот, гоняющий, по маминым сведениям, каботажный катер по местной орбите, все эти годы бил моего сына, курсанта далекой Академии, по одному пункту: внук был рядом, его было видно, а мой сын был за парсеками, в письмах и слухах. Приехать в форме, встать на ярусе, значило закрыть этот счет разом, в мою мамину пользу, окончательно. Я это понял из одного ее смешка, и понял, что обязан приехать, не ради формы и не ради Зои, а ради того, чтобы мать один раз в жизни выиграла свой счет открыто. Она за меня всю жизнь платила вперед. Пора было отдавать.
Одно я в этой бухгалтерии придержал при себе и в ответе матери не упомянул. Зоин внук на своем каботажном катере бывает выше воздуха каждую смену, по расписанию, и думает об этом не больше, чем я о развозке. А сын в далекой Академии Космофлота, двести двадцать один час налета, был там в пятнадцать лет, шесть часов на учебном табурете, и с тех пор ездит наверх и вниз грузом. По этому пункту внук бил меня до сих пор, и никакая форма этого пункта не закрывала. Мать про него не знала. Я решил, что и не узнает.
Мать еще улыбалась, когда закончила, как заканчивала всегда:
— Работай, сынок.
Я записал ответ в тот же вечер, длинный, и рассказал ей про экзамены, про Дэйва и живучесть, про то, что готовлю не себя, а кубрик, и что это, наверное, глупо, но иначе не могу. А в конце сказал то, что сказал впервые за год сам, без ее наводки, глядя в камеру прямо, как она смотрит в свою:
— Приеду. В форме. Обещаю.
И отправил, не перечитывая.
И только отправив, осознал, что я сделал. Два раза до этого я писал ей «после выпуска», оба раза перепрыгивая ту строку без даты, что стоит между выпуском и распределением. А сейчас я не написал «после выпуска». Я написал «приеду, в форме, обещаю», и это было не «после выпуска». Это было обещание. Настоящее, произнесенное вслух, отправленное в исходящие, записанное. Я, который знает цену обещаниям и раздает их скупее, чем кредиты, дал матери обещание приехать в форме, и дал его не расчетом, а сердцем, потому что ее смех про Зою пробил мою целинскую броню в единственном месте, где она тонкая.
Обещание, кстати, я взвесил, прежде чем дать. Я не из тех, кто раздает обещания под настроение: обещание, это долг, а долги я привык отдавать, целинская школа, там за неотданный долг бьют не по карману, а по имени, и имя дороже. Взвесил я так: выпуск состоится, форма будет, погоны будут, до Целины долететь можно, дорого, но можно. Значит, обещание выполнимо, а выполнимое обещание давать не грех, даже долг сыновний. Все переменные сходились. Я не учел одной, той самой, у которой не было даты: строки «распределение», стоящей между выпуском и всем, что после. Но эту строку я в тот вечер держал за формальность, за пустое место в расписании, и в расчет обещания не включил. Переменная, не включенная в расчет, это всегда самая опасная переменная, я это знаю про технику, но про жизнь иногда забываю.
Мири, когда я вернулся в нычку в тот вечер, ничего про послание не сказала. Я доложил ей день, обещание упомянул фактом, без разбора, и она приняла его молча, без комментария, без анализа, без своей обычной оценки вероятностей. И вот это молчание я оценил выше любых слов: она поняла, что обещание матери, это не та материя, которую полезно раскладывать по полкам и считать по процентам. Некоторые вещи не считают. Их держат. Она это знала и промолчала правильно, и в ее правильном молчании было больше такта, чем в иной длинной речи. У меня хорошая напарница. Она умеет молчать в нужных местах, а это, я убедился за годы, редчайший из навыков, дефицитнее у людей, чем у машин.
Экзамены надвигались, кубрик подтягивался, обещание было дано. Все шло к концу первого круга моей взрослой жизни, и шло, как мне казалось, правильно, по расписанию, с датами, которые я умею.
А беда этой недели пришла за три дня до первого экзамена, и пришла она в виде Марка.
Марк вернулся в кубрик вечером бледный, с планшетом в руке, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, обнаружившего в своих идеальных расчетах ошибку в исходной посылке, а не в цифре. Он сел на койку, посмотрел на меня, и предисловий не было:
— Форк. Ты приложение к порядку распределения читал?
— Какое приложение?
— К порядку распределения. Есть основной документ, порядок, я его весь знаю, там про лист, про пакет запросов, про очередность выбора. А есть приложение. Отдельное. Я на него сегодня наткнулся, искал регламент подачи рапорта. — Марк сглотнул. — Форк, там двести страниц. Двести. Я думал, я знаю все про распределение. Я не читал приложение. Никто его не читает, оно не на виду, оно в отдельном разделе сети, ссылкой из порядка, мелким шрифтом.
Я посмотрел на него. Двести страниц приложения, которого никто не читает. Ссылкой из основного документа, мелким шрифтом.
Где-то в моей голове, на дальней полке, слово «поручители» приподнялось и село, как садится человек, услышавший, что называют его имя.
— И что там?
— Не знаю. — Планшет в его руке так и остался темным. — Я открыл, увидел объем и закрыл. До экзаменов три дня, Форк. У меня нет двухсот страниц времени. Я тебе говорю на всякий случай: там что-то есть. Двести страниц просто так не пишут. — Он помолчал. — Я после экзаменов прочитаю. Наверное.
Приложение к порядку распределения. Двести страниц. Мелким шрифтом, ссылкой, в отдельном разделе.
Я знал этот жанр. Я знал его лучше Марка, лучше всех в кубрике, потому что я вырос на приложениях, которых никто не читает, и одно такое приложение, пункт двенадцать приложения «Н», три года назад решило, останусь я в Академии или вылечу. Тот пункт я нашел сам, на первом курсе, вычитал в уставе, в разделе, куда никто не заглядывал, и он спас меня от отчисления, потому что я знал правило, которого не знали те, кто хотел меня отчислить. С тех пор я приложения уважаю особой уважительностью: они меня один раз спасли. Приложения в Империи, это не второстепенная бумага. Приложения в Империи, это то место, куда прячут несущее, чтобы оно лежало на виду и его никто не читал. Устав, как техническая схема: несущее прячут не в заголовках, заголовки читают все, несущее прячут в примечании к приложению, куда не доходит ни один взгляд, кроме взгляда того, кому это примечание однажды сломает или спасет жизнь.