Страница 54 из 80
Библиотека кампуса вечером, это лучшее место для работы: тихо, светло, и каждый занят своим. Я сидел над сопроматом, Мери напротив со своим планшетом, и мы час работали молча, каждый в своем. А потом она, не поднимая глаз от планшета, вполголоса, чтоб не нарушать тишину зала:
— У нас в «Орионе», на этаже стажеров, висел лист вашего курса. Всего курса, кроме двоих. Знаешь, что на нем было?
— Оценки?
— Не оценки. — Она перелистнула что-то в планшете, все так же не глядя на меня. — Фамилии и пометки. Против каждой фамилии пометка, кодом. Оценок ни одной. Балл вторым. Пометка первой. — Пауза. — Хочешь, скажу твою?
Я хотел. И не хотел, одновременно, двумя равными половинами, как хотел и не хотел узнать вторую половину комплимента Брасса. Хотеть я хотел, потому что это была информация, а я информацию люблю. Не хотеть, потому что информация эта была из того ряда, который работу не улучшает, только портит сон, а сон мне перед экзаменами был нужнее любых пометок.
Мери подождала мой ответ ровно столько, чтоб увидеть борьбу на моем лице, и решила за меня:
— Вот и правильно. — Все так же в планшет. — До выпуска живи. Узнаешь пометку, на экзамене будешь думать про пометку. Сопромат этого не любит. После выпуска приходи. Если захочешь.
И вернулась к своему планшету, а я остался с сопроматом, в котором следующие полчаса не понимал ни строчки, потому что слово «поручители» из осеннего вечера, слово, которое я тогда положил на дальнюю полку и выбрал не поверить, встало с этой полки и подошло ближе. Мери не сказала «поручители». Она сказала «пометки». Но я, с моим слухом на недосказанное, услышал за пометками ту же графу, которую услышал осенью: графу, которой нет в бланке, но по которой считают, и которую в «Орионе», оказывается, не только считают, но и вывешивают на стену, кодом, против каждой фамилии.
На три секунды, ровно на три, я допустил мысль, которую держал под спудом весь год. Мысль была простая и оттого страшная: а вдруг лист не решает всего. Вдруг я закрою экзамены, возьму первую строку, а где-то есть другой лист, с пометками, и на нем против моей фамилии стоит код, который перечеркивает все мои барабаны.
Три секунды я эту мысль додержал. Потом сделал то, что делаю со всеми мыслями, которые точат, а починить их нельзя: закрыл ее по-целински. Посмотрел мысленно на свой чистый лист над койкой, на место под первую строку, и сказал себе: сначала первая строка. Возьму первую строку, потом посмотрю, что она открывает. Порядок работ такой: сначала то, что в моих руках, потом то, что не в моих. Экзамены в моих руках. Пометки в чьих-то чужих. Начинаю со своих.
Мысль послушалась и легла обратно на полку. Она у меня послушная, эта мысль, потому что я ее кормлю правдой: лист я действительно мог взять, а пометку действительно не мог изменить, и тратить силы на неизменяемое, оставляя изменяемое, это не мужество, это глупость под видом мужества. Я выбрал не быть глупым. Опять. Как выбрал осенью. И, как осенью, записал этот выбор в хронику честно, потому что он еще аукнется.
Про сопромат в тот вечер я так и не продвинулся, и это единственный раз за двадцать дней, когда Мери стоила мне учебного часа. Компенсировала она его, впрочем, той же ночью, сама того не зная: ее слова про лист с пометками так меня растревожили, что я, вернувшись в кубрик, добил сопромат до трех ночи назло, и добил насмерть, потому что злость, я говорил уже, у меня отличное топливо, чище страха и дешевле надежды.
Вообще про Мери в те дни надо сказать отдельную вещь, потому что она меня занимала не меньше приложения, только с другой стороны. Три года мы прожили в одном кубрике, и три года она была для меня величиной известной: холодная, точная, считающая людей, как я считаю железо. А после последнего обмена она вернулась изменившейся, и изменение это шло не в сторону тепла, а в сторону веса. Она стала говорить меньше и значить больше. Каждая ее фраза за этот год ложилась в цель: «поручители», «двух фамилий не было заранее», теперь вот «пометки». Она не пугала, не предупреждала в лоб, она роняла по одной фразе, ровно, как роняет свои реплики тот ящер, и уходила в свой планшет, оставляя меня разбирать. И я начал подозревать, что Мери не просто отбывает выпускной курс. Что она, там, в своем «Орионе», научилась чему-то про устройство мира, чего не знали ни Марк с его статистикой, ни Дэйв с его верой, ни я с моим целинским чутьем, и что она, по каким-то своим причинам, роняет мне из этого знания по капле, ровно столько, чтоб я не пропал, и ни каплей больше, чтоб не спугнуть. Зачем ей это, я не знал. У Мери мотивы всегда были заперты, как у Тессера, только Тессер запирал их за вторым веком, а Мери за рыжей челкой и планшетом. Я положил Мери на ее полку, ту, что завел еще на первом курсе, и отметил, что за год эта полка стала тяжелее прочих: слишком много точных фраз, слишком мало объяснений.
В четверг пришло видеопослание номер четыре, и оно вернуло «покажешься» на место, да еще и с прибавкой.
Мать сидела в диспетчерской, в том же новом платке, что и в прошлый раз, и была в настроении, которое я у нее видел нечасто: почти веселом. За спиной шло табло, составы ползли, и она, доложив дежурные новости про лифт и тарифы, вдруг улыбнулась в камеру, чего почти не делала:
— Ты вот что. Ты в форме приезжай. После выпуска. В форме, с погонами, как положено. Я соседкам покажу. — Она усмехнулась. — Зое с седьмого яруса особенно. Она все про своего внука-пилота рассказывает, а внук ее, между нами, катер по орбите гоняет, а форсу на весь ярус. Вот приедешь, встанешь в форме, я и посмотрю на Зою.
Она засмеялась, коротко, редким своим смехом, и за этим смехом я увидел вдруг всю ее жизнь: диспетчерскую, ярусы, соседок, тарифы, годы у окна с составами, и ее сына, единственное, что она вырастила для того, чтоб однажды он приехал в форме и она посмотрела на Зою. Не ради Зои. Ради того, чтоб один раз в жизни ее ставка сыграла на виду у всех, кто считал ее ставку проигрышной.