Мальчик из Ямы: Выпускной

Я сидел с манжетой тонометра на руке и старался не смотреть в его сторону, потому что смотреть на такое в упор невежливо и, подозреваю, неосмотрительно. Он закончил с техником, выдал ему на прощание какую-то присказку, от которой техник закивал, и двинулся к выходу, и путь его пролегал мимо моей кушетки.

Он не остановился. Не повернул головы. Не сбавил шага. Проходя, он на секунду оказался так близко, что я почувствовал запах, идущий от него: сухой, травяной, с горьковатой ноткой из фляги, запах, не похожий ни на что в кампусе, запах другого мира и других лет. И на ходу, не глядя, он обронил, негромко, только мне:

— Мальчик из ямы. Ямы кончились, начались лаборатории. Растешь.

И вышел, не дожидаясь, пока я соображу, что мне на это ответить, а соображал я долго, потому что отвечать было нечего и некому: дверь за ним уже закрылась.

Я сидел с манжетой тонометра на руке, и Тум как раз в эту секунду накачал грушу, и прибор показал ему такой скачок давления, что он нахмурился и переспросил, все ли у меня в порядке. Все, сказал я. Просто задумался. Тум записал цифру с сомнением и попросил посидеть, успокоиться, перемерить.

Я сидел и успокаивался, а внутри у меня работал холод, тот целинский, спинномозговой, который включается, когда сходятся вещи, которые сходиться не должны.

Первое: «мальчик из ямы». Кличку он знал из первых рук, и загадки тут не было: он сидел в углу лавки Сцаха, в кресле из корабельного ложемента, когда Сцах выдавал мне этимологию питбоя бесплатным довеском к торгу. Холод шел от другого. На первом курсе, в этом лазарете, он бросил мне на ходу: «Ямы, я смотрю, тебя не отпускают». Сегодня так же на ходу ответил: «Ямы кончились». Без малого три года, две встречи мельком, ни слова в промежутке, и он подхватил собственную фразу с того места, где ее оставил, как бригадир на пересменке подхватывает разговор, прерванный гудком, и сам же на нее ответил. Выходило, что все эти годы он помнил, что мне сказал. И, что хуже, приглядывал, сбудется ли.

Второе, и вот от этого холод шел сильнее: «ямы кончились, начались лаборатории». Про лабораторию. Пересдача электротехники, тот пожар на стенде в лаборатории, случилась четыре дня назад. Приказ по кафедре о моей оценке прошел по внутренней линии, на общую доску его не вывешивают, оценки пересдач, это не публичная информация. Откуда старый ящер, забредший в лазарет отчитывать техника за самолечение, знает, что мальчик из ямы четыре дня назад тушил пожар в лаборатории?

Я перебрал варианты, сидя с манжетой. Тум? Тум не знает про пересдачу, и Туму незачем. Кафедра? Кафедра с бродячими ящерами не откровенничает. Рэнна Тал? Она могла знать про пересдачу, оценки выпускников доступны преподавателям, и ящер к ней ходит. Но чтобы Рэнна Тал, женщина, которая за все это время не сказала мне ни одного слова мимо дела, обсуждала мою пересдачу с гостем за чаем, это не сходилось ни с чем, что я про нее знал.

Ни один вариант не закрывался. Все оставляли зазор. А я не люблю зазоров, я их за собой обычно устраняю, но этот устранить было нечем, и я сделал единственное, что делаю с неустранимыми зазорами: положил на полку. На отдельную. У меня, я подсчитал в тот момент, для этого ящера уже отдельная полка, и на ней теперь лежало два предмета: реплика первого курса, которую я так и не расшифровал до конца, и вот эта, которая на нее отвечала. Два предмета на полке одного существа, которое стареет на ноль и знает про меня то, чего знать не может. Многовато для совпадения. А на «не совпадение» у меня не было ни данных, ни версии, ни даже приличной догадки.

Перемерили давление. Оно вернулось к норме: я умею возвращать его к норме, спасибо науке про скучное дыхание, которая на этой неделе поработала уже дважды, в кабинете 12-бис и вот теперь в лазарете. Полезная, оказывается, наука. Мери учила ей на обыске, три года назад, чтоб я не выдал себя мертвым спокойствием, а вышло, что научила меня успокаивать не только следствие, но и тонометр. Хорошие навыки универсальны: их затачивают под одну беду, а служат они всем. Тум записал вторую цифру, удовлетворился, отпустил меня к следующему кабинету. Медосмотр я прошел, летную категорию подтвердили, все системы годны, легкие «в пределах с учетом анамнеза, беречь». Берегу.

Про очередь на медосмотр надо рассказать, потому что она спасла мне тот день от полного погружения в мистику, вернув в мир, где все объясняется.

Очередь на летную категорию, это клуб кадетских страшилок. Пока ждешь кабинеты, наслушаешься такого, что медосмотр начинает казаться отбором в смертники. Особенно про сайленов. Кто-то авторитетно рассказывал, что у сайленов-медиков категорию дают по запаху: подходит сайлен, нюхает, и все, вердикт. Второй спросил, по запаху чего. Первый сказал, что вот именно этого он и боится спрашивать. Третий добавил, что сайлену запах вообще не нужен, сайлен смотрит на тебя и называет вероятность, что ты долетишь, и если вероятность ниже порога, категорию не дают. На этом месте я едва не рассмеялся вслух, потому что про сайлена, называющего вероятности, я в тот день был информирован лучше всей очереди, вместе взятой, но промолчал: скучать в его сторону, помните. Даже в разговорах про него скучать.

Была в очереди и производственная польза, помимо страшилок. Рядом сидел кадет с третьего потока, из тех, кого распределение волновало предметно, и от него я, слушая вполуха, узнал деталь, которая потом мне пригодилась, хотя тогда я значения ей не придал. Он рассказывал соседу, что у него старший брат выпустился два года назад, шел серединой листа, а сел на хорошее место, «лучше, чем по листу полагалось», и на вопрос как, ответил уклончиво: «за него было кому слово замолвить». Кадет рассказывал это с завистью и без задней мысли, как рассказывают про везение. А у меня в голове это «было кому слово замолвить» звякнуло и легло рядом с Мериным «кто за тебя распишется», и я, помню, отметил совпадение и тут же отмахнулся: до распределения было далеко, а до экзаменов близко, и голова выбирала близкое. Полка, впрочем, приняла и это, тихо, без скрипа. Она у меня все принимает, полка. Разбираемся потом.

А главным аттракционом очереди был Дэйв.