Мальчик из Ямы: Выпускной

Глава 13 Гость с флягой

Плановый медосмотр перед экзаменами свалился в расписание за двадцать дней до первого, и я пошел на него без всякого предчувствия, как ходят на процедуру, которую проходил столько раз, что она стерлась до автоматизма. Знал бы я, кого встречу в лазарете, шел бы внимательнее. Хотя нет, вру опять: к встречам с этим существом подготовиться нельзя, они не подчиняются расписаниям, а расписание, это единственное, к чему я умею готовиться.

Лазарет кампуса и я знакомы близко, ближе, чем мне бы хотелось. Есть кадеты, которые за четыре года заходят сюда дважды: на первичный осмотр и на выпускной. Я хожу сюда как на работу. Обморожение пальца на первом курсе, после выхода в скафандре: клапан шлюза продержал перчатку на холодной кромке дольше, чем разрешает физика. Ожоги на том же первом курсе, после «Наковальни». Дым в легких, дважды. Порез, растяжение, снова дым. Медбрат в приемном покое, немолодой сверхсрочник по фамилии Тум, знает меня по имени, и это, если вдуматься, самая грустная из моих кампусных репутаций: когда медбрат встречает тебя «а, Форк, опять ты, что на этот раз», это значит, что твое тело оставило в этом лазарете больше следов, чем душа в библиотеке.

— Форк. — Тум поднял глаза на дверь. — Плановый? Или опять что отгорело?

— Плановый. Допуск к экзаменам, летная категория.

— Надо же. — Он достал мою карту, толщиной с хороший том устава, и удивление было искреннее. — Своими ногами и по расписанию. Растешь. — Он полистал карту, покачал головой. — Знаешь, Форк, я тут двадцать лет. У меня карты потолще твоей только у двоих. Один был десантник, три войны. Второй истопник, который любил чинить котел под давлением. Ты в хорошей компании: оба дожили до пенсии. Значит, и ты доживешь, если руки перестанешь совать, куда сунул истопник.

— Не перестану. — Я показал ему ладони, обе, со всеми их отметками.

— Знаю, — вздохнул Тум. — Потому и карту завел с запасом.

Растешь. Второй человек за этот год говорил мне это слово. Первым был каптенармус, обмерявший плечи, но у него оно шло по ведомости, в сантиметрах. У Тума звучало не совсем про рост. Третий ждал меня через две койки, но об этом я еще не знал.

Медосмотр летной категории, это конвейер: рост, вес, давление, зрение, слух, реакция, легкие. Кабинеты идут анфиладой, кадет движется от одного к другому с обходным листом, в котором каждый кабинет ставит свою отметку, и лист этот, замечу, устроен как маленькая опись человека: рост столько, вес столько, годен, годен, годен, с оговоркой, годен. Я такие листы люблю за честность формата: тело не умеет врать в граммах и миллиметрах, и обходной лист, это единственный документ обо мне, в котором нет ни легенды, ни двойного дна, а есть только то, что показал прибор.

Легкие мне всегда смотрят внимательнее прочего, потому что в моей карте про легкие написано столько, что врачи листают ее с уважением, как читают послужной список ветерана. «Целинская пыль в анамнезе», значится там, и «дым, неоднократно», и совет, данный еще на первом курсе: беречь. Я берегу, как умею. Умею плохо: беречь легкие, работая руками в тех местах, где я работаю, это все равно что беречь перчатки, разбирая колючую проволоку. Дежурный пульмонолог, немолодая женщина, послушала меня, посмотрела в карту, потом на меня, потом снова в карту, и сказала фразу, которую я вписал в тетрадь, потому что она была из тех, что стоит носить с собой: «Легкие у вас, кадет, как у человека вдвое старше. Берегите. Их не выдают по второму разу, в отличие от дипломов». Про диплом она не знала ничего, она сказала это в общем, но легло оно у меня точно в цель, и я весь остаток дня ходил с этой формулой: легкие по второму разу не выдают. В отличие от многого, за что мы держимся крепче, чем за легкие.

Я сидел на кушетке в очереди на тонометр, с закатанным рукавом, когда через две койки от меня началось представление.

Там, на соседней кушетке, сидел техник из хозяйственной службы, которого отчитывали за самолечение. Отчитывал не Тум и не дежурный врач. Отчитывал старик.

Старик был не наш. Не кадет, не преподаватель, не медперсонал. Ящер. Из тех долгоживущих ящеров, которых в галактике немного и которые все на одно лицо для того, кто их видит впервые, а я видел не впервые. Пестрый латаный халат поверх какой-то нездешней одежды, на поясе мятая фляга, из которой, я знал по старой памяти, он потягивает что-то, для людей смертельное. Длинные пальцы с темными когтями. И манера: он отчитывал техника за самолечение так, как отчитывают за неправильную затяжку болта, по существу, без злости, но с абсолютной уверенностью в своем праве, и техник, взрослый мужик, слушал его, опустив голову, как слушают старшего мастера.

А потом старик коротко, отрывисто гавкнул на Тума, который сунулся было со своим уставным «посторонним в процедурной не положено», и Тум, сверхсрочник, знающий кампусный устав наизусть, послушался быстрее, чем послушался бы полковника. Отошел и не возразил. Из чего я сделал вывод, который уже делал три года назад: этого ящера тут пускают куда угодно, и почему пускают, никто не спрашивает.

Я его узнал. Конечно, я его узнал. «Ручной ящер тактички», как звали его старшекурсники, гость Рэнны Тал, доктор без кафедры и без должности, возникающий в кампусе то тут, то там без всякой системы. Про него в курилке ходила своя байка, помельче калибром, чем про Древних, но упорнее: будто он не доктор вовсе, а какой-то давний должник или кредитор половины старой профессуры, из тех времен, когда нынешние преподаватели были молодыми, а кампус конкордатским. Байка объясняла, почему его пускают всюду без пропуска: старые долги, мол, пропусков не требуют. Я в байку не верил, байкам не верит никто, на то они и байки, но отмечал, что она хотя бы пыталась объяснить необъяснимое, а это больше, чем делали остальные, которые просто пожимали плечами: ходит ящер и ходит, мало ли. С поступления я видел его дважды: один раз в этом самом лазарете на первом курсе, где он точно так же хозяйничал над техником через две койки от меня, второй раз внизу, на причальной галерее дока, летом перед вторым курсом, оба раза мельком. В первый раз он, проходя, обронил реплику, которую я потом неделю разбирал. Во второй прошел молча, и я, помню, решил, что пронесло. За три года он постарел ровно на ноль. Люди за три года меняются, стареют, полнеют, седеют. Этот был точно такой же, как в мой первый курс, до последней складки на халате, и это постоянство пугало больше, чем испугала бы любая перемена: так не стареет никто из тех, у кого я мерил возраст.