Страница 43 из 80
Второе: обесточить. Я знал этот стенд уже полтора часа, знал его схему питания, знал, где главный рубильник и знал, что рубильник, старый, разболтанный, может закиснуть в самый неподходящий момент. Я не пошел к рубильнику. Я сделал байпас: сдернул силовую перемычку на наборном поле, разорвав контур до ввода, обесточив горящий участок изнутри, руками, за полторы секунды, потому что через наборное поле было ближе и надежнее, чем через капризный рубильник. Неуставно. Эффективно. По-свалочному.
Третье, одновременно со вторым, одним словом, не оборачиваясь, соседям по классу, которые сидели за такими же стендами: «Отойти от стендов, к двери». Одно слово команды, и класс отодвинулся: когда человек командует в дыму спокойным голосом, его слушаются, не спрашивая звания. Красного в классе не было. Значит, красный тут я. Формула сложилась в голове сама, из практики, из Брасса, из шести недель дальнего причала, и я ее даже не удивился, я ее исполнил.
Четвертое: сбить очаг. Огнетушитель в классе висел на положенном месте, я знал где, я всегда знаю, где висит огнетушитель, это первое, что я осматриваю в любом помещении, привычка Целины. Но до огнетушителя было три шага, а перемычку я уже сдернул, контур обесточил, и очаг, лишенный питания, дымил, но уже не рос. Я взял огнетушитель, сбил рыжий язычок коротким пуском, по уплотнению, точечно, не заливая весь стенд, потому что заливать весь стенд, это добить приборы, а приборы казенные, за них потом отвечать. Очаг погас.
Пятое: ключ на семнадцать. Смешно, но факт: когда очаг был сбит, а класс у двери, я поймал себя на том, что стою над обесточенным стендом с ключом на семнадцать в руке. Не помню, когда достал. Рука достала сама, из кармана, где он живет всю жизнь, приготовившись доворачивать, отжимать, вскрывать, делать то, что делают руки, когда голова занята. Доворачивать было нечего. Я убрал ключ обратно. Вместе с ключом рука вынула из кармана и виток синей изоленты, рабочей, отмотанной с общего мотка ремфонда: свалочный набор выходит комплектом, ключ и лента, потому что на Целине этими двумя чинят все, что чинится в принципе, а что не чинится ими, то не чинится вообще. Класс посмотрел на витую синюю ленту в моей руке так, будто я достал в горящем классе столовые приборы. Ленту я тоже убрал.
Все заняло, по моим ощущениям, минут пять. По факту, как потом сверили по журналу класса, минуту сорок с момента появления дыма до «очаг ликвидирован».
Ожогов у меня не было. Ни одного. Вот это я отмечаю в хронике с особой гордостью, потому что тут виден рост, измеримый, как налет. На «Наковальне» три года назад я вышел из дыма с обожженными кистями, потому что лез в горящее голыми руками, молодой был, горячий. Теперь перчатки были на мне ДО того, как загорелось. Я работаю на стенде в перчатках всегда, с первого курса, потому что стенд, это электричество, а электричество не любит голых рук, и эту привычку я выработал раньше, чем понял ее цену. Перчатки надел до. Не после. Разница между мной сегодняшним и мной трехлетней давности умещается в этот предлог: до.
Когда дым осел и стало ясно, что все живы, стенд обесточен, соседние целы, а мой горелый уже не горит, я обернулся к комиссии.
Комиссия сидела на своих местах. Все трое. Они не встали, не отошли к двери, не сделали ничего: возгорание случилось быстро, а я сработал быстрее, и к тому моменту, как испуг дошел до сознания трех немолодых преподавателей, все уже кончилось. Они сидели и смотрели на меня, стоящего над обесточенным дымящимся стендом с огнетушителем в одной руке, и на их лицах читалось то, что читается на лицах комиссий, поставленных перед фактом: методы неуставные, результат неоспоримый.
Оппонент мой заговорил первым. Голос у него был ровный, но я, три года его изучавший, услышал в этой ровности работу: человек справлялся с собой.
— Кадет. Вы сорвали силовую перемычку голыми… в перчатках. Руками. Это грубейшее нарушение техники безопасности при работе с силовой цепью.
— Так точно. — Я поставил огнетушитель к ноге. — Нарушение. Альтернатива, рубильник, который мог закиснуть, и лишние секунды горения. Я выбрал нарушение с меньшим риском для людей и оборудования. Готов понести взыскание.
Он молчал. Потом посмотрел на стенд, на соседние стенды, на класс, на журнал. Все было цело. Люди целы, оборудование, кроме одного горелого узла, цело, класс не в панике. Придраться по существу было не к чему: результат стоял перед ним, неоспоримый, и оспорить его можно было только формально, а формальный наезд на человека, который только что предотвратил пожар в классе, полном курсантов, выглядел бы даже для этой кафедры мелко.
Комиссия совещалась вполголоса минуты три. Потом оппонент придвинул к себе ведомость и вписал оценку. Я читал вверх ногами, по привычке. «Отлично». А в графе «примечание», той же рукой, он вписал формулировку, в которой не было ни грамма благодарности, и в которой при этом было все: «Продемонстрировал владение предметом в объеме, превышающем программу».
Превышающем программу. Я оценил формулировку как мастер мастера. В ней не было «спасибо». В ней не было «предотвратил пожар». В ней было сухое кафедральное признание, поданное так, чтобы не уронить достоинство кафедры: не «мы благодарны», а «предмет освоен сверх нормы». Перевод с кафедрального на человеческий я сделал мгновенно: «опять ты, Форк, и опять по-своему, и опять не подкопаешься, будь ты неладен». Три года войны уместились в эту строку, и строка эта была капитуляцией, оформленной как похвала предмету.
Я расписался в ведомости. Роспись моя, замечу, за четыре года эволюционировала от целинской каракули до чего-то, что не стыдно поставить под документом, и под этой ведомостью я расписался особенно ровно, потому что знал: эту страницу оппонент запомнит. И не улыбнулся. Вот это я тоже отмечаю как рост: три года назад я бы просиял на весь класс, а теперь расписался с каменным лицом, поблагодарил комиссию по форме и вышел. Улыбнулся я уже в коридоре, один, отойдя за угол, лицом к стене, коротко и от всей души, чтобы никто не видел. Радость, как счастье, как рекомендацию, я научился держать в изоляции. Тронешь при свидетелях, разрядится зря.
Фронт с кафедрой, который я держал с первого курса, закрылся в этой строке. И закрылся он честно, вот что важно. Не тем, что я стал сговорчивее, не тем, что научился кланяться кафедре. А тем, что мои методы, те самые, за которые меня три года держали на тройке, в очередной раз кого-то спасли. Кафедра поставила мне «отлично» не потому, что я исправился. Потому что не смогла иначе. Это разные «отлично», и я знал, какое из них держу в руках.