Страница 38 из 80
Я держал хомут и считал. Двенадцать мест на курс в четыреста двенадцать человек. Фамилии прилетают с бортом, а значит, составляют их там, где не лежит мой средний балл и где никто не видел моих рук. Впервые за четыре года я стоял перед списком, про который не понимал, как в него попадают, и это оказалось неприятнее лопнувшей магистрали: с магистралью я хотя бы знал, где вентиль. Я положил это на полку и сам услышал, как она скрипнула.
Обратно на базу мы шли попутным транспортом с грузовой оказией, вдвоем с Брассом, и всю дорогу он молчал, а я молчал вместе с ним, и молчание было хорошее, не тягостное. Раненый борт остался на платформе под замену, и я поймал себя на том, что скучаю по старику, оставленному в чужом ангаре с вскрытым боком, как скучают по товарищу, попавшему в лазарет. Глупое чувство для человека и машины, знаю. Не отменяю. У меня с железом четвертый год как с людьми, а с некоторыми людьми, как с железом, и я давно перестал сортировать эти отношения по видам: работает и работает.
Уже на подходе Брасс, глядя в иллюминатор на вырастающие из степи ангары базы, обронил, ни к кому:
— Хороший борт. Одиннадцатый. Его спишут через год-два, а он всех переживет, вот увидишь. Такие переживают. Спишут по возрасту. Сам не сломается.
Я не знал, про борт он это или про что-то еще. Спрашивать не стал. Некоторые фразы надо просто взять и положить в карман, а расшифровывать после, когда придет их время.
Каптерка инструкторов на дальнем причале, это выгородка при ангаре, три на четыре, стол, два табурета, шкаф с документацией, электрочайник допотопного вида и запах, который я узнал с порога: крепкий чай, машинное масло и бумага. Запах места, где работают руками и головой одновременно. Я в таких местах провел половину жизни и в них отдыхаю лучше, чем в парадных.
Брасс сидел за столом, без красного верха, в одной технической рубахе, и от этого выглядел не инструктором, а просто немолодым летчиком, каких много на любом причале галактики. Он кивнул мне на второй табурет. На столе стояли две жестяные кружки, и он, не спрашивая, налил из чайника в обе. Чай был крепкий до черноты, с каким-то степным привкусом, и это был первый за четыре года в Академии чай, который мне налили не по расписанию довольствия, а по человеческому счету. Я отметил событие про себя как редкое.
— Пей. — Брасс подвинул мою кружку на палец ближе. — И слушай. Говорить буду я, ты кивай.
Я кивнул авансом. Он усмехнулся уголком.
— Вчера ты сделал три вещи. — Брасс грел ладони о кружку. — Первую: доложил отказ до того, как полез руками. Этому учат. Делают немногие: руки в аварии чешутся сильнее языка. Вторую: перекрыл магистраль правильным вентилем на машине, где он стоит не там, где в методичке. Этому не учат вообще. Это либо знаешь, либо нет. Ты знал. Откуда, не спрашиваю. В допуске у тебя этого нет, и я не спрашиваю.
Он отпил. Я держал лицо. В кабине над магистралью я держал его лучше, но и тут справился.
— Третью вещь ты сделал, сам, наверное, не заметив. Ты вел раненую машину так, что она села мягче, чем садятся здоровые. Ты ее жалел. Это, Форк, инженерное, не летное. Инженер с машиной живет. Ты с ней живешь, и это видно с земли невооруженным глазом.
Он поставил кружку, достал из шкафа лист бумаги, настоящей, бланочной, и ручку. Не стилус, ручку, с чернилами, каких я не видел с Целины, где у нас одна была на всю бригаду, для подписей в ведомости.
— Я пишу тебе рекомендацию. — Он снял колпачок с ручки. — От руки. Печатную пишет канцелярия, эту пишу я. Смотри и не мешай.
И написал. При мне, не торопясь, разборчивым почерком человека, который пишет редко, но каждое слово взвешивает. Я сидел напротив и смотрел, как ложатся строки, и читал их вверх ногами, по своей привычке, и первые строки были уставные, про фамилию, курс, практику. А потом пошли не уставные.
«…рекомендую к назначению на суда исследовательского корпуса. Летает, как чинит. Обе половины комплимент».
Обе половины комплимент. Я поднял глаза. Брасс писал дальше, не отрываясь:
— Помнишь, я тебе сказал: летаешь, как чинишь, это комплимент наполовину. Чинишь ты как человек, который не доверяет тому, что летит. В аварии это спасло тебе борт. В обычном полете придерживало: ты машину слушал так внимательно, что забывал ей приказывать. Летчику нужна вторая половина. Наглость. Скажи машине «делай» и не проверяй. Вчера ты ее нашел. Приказал раненой машине дотянуть, и она дотянула. Ты не сомневался. Вот теперь обе половины комплимент. Я это и пишу.
Я сидел и молчал, потому что горло у меня работало ненадежно, а показывать это не входило в мои планы.
А потом я увидел, кому адресована рекомендация.
В верхней части бланка, в графе адресата, стояло название борта. Брасс вписал его первым, еще до текста, и я, читая вверх ногами, добрался до него только теперь.
«Меридиан», исследовательский корвет дальней картографии.
Я перечитал строку. Потом еще раз. Потом еще. Четыре раза я перечитал эти два слова, «Меридиан» и «картографии», и запомнил их так, как запоминают номер, от которого зависит жизнь: намертво, до последней буквы, с интервалами и наклоном почерка. У моей мечты, у той, что три года висела над койкой сначала плакатом, потом чистым листом, у мечты про белые палубы и координаты, которых еще нет на картах, впервые появились имя и адрес. «Меридиан». Корвет дальней картографии. Тот, кто идет по координатам, которых еще нет, и наносит их, чтобы после него шли по готовым. Холодное, честное имя, без пафоса, ровно про то, чего я хотел, сколько себя помню.
— Почему «Меридиан»? — Голос вышел ровнее, чем я ждал.
— У них раз в несколько лет бывает запрос на инженера-стажера. — Ручка не остановилась. — И старшего механика я знаю, мы летали вместе, давно. Пилотов у него хватает. Ему нужен человек, который машину слышит и жалеет. Таких мало. Ты такой. Дальше бумага пойдет сама: рекомендация в дело, при распределении первая строка листа плюс эта бумага, и старший механик «Меридиана» получит, кого просил. Твое дело, Форк, простое. Закрой лист. Возьми первую строку. Остальное сделает бумага.
Он дописал, поставил дату, расписался, размашисто. Потом достал из шкафа копировальный лист, старомодный, и снял с рекомендации копию, вручную, обводя. Оригинал убрал в папку «в канцелярию». Копию протянул мне.
— Копия тебе. Оригинал пойдет по инстанции. Держи копию при себе, но не размахивай. Предъявишь один раз, у доски распределения. До того пусть лежит.