Страница 31 из 80
Пиво, кстати, я сам не пью, о чем сообщаю хронике без гордости и без сожаления: не распробовал вкуса, а платить за горькое дважды, деньгами и головой, целинская арифметика не позволяет. Титул держу из любви к дисциплине. Чистое искусство. Гурт, кстати, через две недели показал двенадцать сорок и пришел докладывать с хронометражем, сияя, как надраенный клапан. Доложил заодно, что Варга их поток на неделе «обнулял до половины», и я, не переспросив, что это значит, положил в папку еще один жест без перевода. Растет дисциплина. Будет кому передать титул: выпускникам с собой его не выдают, я узнавал.
Вечера смены на причале, когда не было нарядов, тоже шли в зачет этой главы. Ангар после ужина пустел не сразу: техслужба закрывала регламенты, и я повадился оставаться на час-полтора, официально «в порядке подготовки», фактически потому, что ангар вечером, это лучшее место на всей базе, а последняя развозка наверх уходила в двадцать тридцать и полтора часа мне дарила. Гулкий, полутемный, теплый у калориферов, с машинами, остывающими после смены каждая со своим звуком. Мазур гонял чаи в своей выгородке и пускал меня к столу, и у нас образовался жанр: он рассказывал про борта отряда истории, которых нет в ведомостях, а я платил той же монетой про парк Целины. На четвертой неделе он, между чаем и историей про то, как Р-4 в позапрошлом году «уплакала» гидравликой целую комиссию, спросил вдруг, без перехода: «На У-одиннадцатом магистраль слушаешь?» Слушаю, сказал я. «Слушай», сказал Мазур и налил еще, и больше мы к этому не возвращались, но я отметил: он спросил не «проверяешь». Он спросил «слушаешь». Старший техник дальнего причала выбирал глаголы не хуже моей напарницы.
В среду четвертой недели пришло видеопослание номер два.
Мать сидела в диспетчерской, как всегда, но в кадре, кроме нее и табло, присутствовал третий участник: банка. Литровая, стеклянная, домашнего образца, с крышкой, затянутой по-целински, на совесть. Банка стояла к камере ближе, чем мать, и по этой мизансцене я сразу понял, что банка тут не фон, а действующее лицо.
Новости шли обычным порядком: лифт перевели на зимний график, у Сима внучка сказала первое слово, и слово было «нельзя», что Сим считает признаком диспетчерской породы и показывает теперь голо еще и со звуком. Тариф на четвертый сектор, вы будете смеяться, пересмотрели обратно. А потом мать подвинула банку еще на палец ближе к камере.
— Сныть закатала. — Она поймала мой взгляд через недели и парсеки. — По рецепту бабки Зои, с седьмого яруса которая. У нее в этом году удалась. Доедешь, попробуешь.
Доедешь, попробуешь. Не «пришлю». Пересылка литровой банки с Целины до Академии стоит, как мой месячный бюджет, и мать это знала, и я это знал, и банка, таким образом, была не обещанием посылки. Банка была координатой. Она стояла на полке в блок-контейнере и ждала меня, как ждут вещи, у которых есть хозяин, просто хозяин в отъезде.
И под конец, уже после тарифов и новостей лифта, снова, второй раз за год:
— Выпуск-то когда у тебя, я посчитала. Приедешь, покажешься.
В этот раз не вскользь. В этот раз с интонацией диспетчера, сверяющего график: состав такой-то, прибытие тогда-то, подтвердите. Я и подтвердил, вечером, длинным ответом, я теперь умел длинные: рассказал про практику, сколько можно рассказывать, про старика своего, про «без замечаний», про сныть спросил, удалась ли у самой бабки Зои или только банка удалась. А в конце сказал: приеду после выпуска, покажусь, банку берегите.
Отправил. Не перечитывая, по правилу. Абонемент работал, зеленые строки на табло у нее там, у меня тут, шли своим чередом, и в этой переписке через полгалактики, если смотреть технически, не было ничего особенного: пакет данных туда, пакет обратно, задержка по расписанию узлов. А если смотреть не технически, то в ней было все, на чем я стоял, и банка сныти в кадре весила больше, чем весь мой налет.
И уже потом, лежа в койке, поймал в собственном исходящем то, что ловлю в чужих ведомостях: повтор формулировки. «После выпуска». Второй раз за год я писал ей «после выпуска», и оба раза слово легло само, без расчета, как ложится рука на знакомый рычаг. Между «после выпуска» и «после распределения» лежала строка без даты и регламента, и мое исходящее, отправленное не перечитывая, эту строку аккуратно перепрыгивало. Оба раза. Я отметил наблюдение, положил его на полку к прочим и уснул, потому что подъем на практике злой, а самокопание, в отличие от телеметрии, пищи не дает.
Пакеты телеметрии между тем накапливались, и в ночь с четверга на пятницу четвертой недели один из них заговорил.
Мири разбирала свежий пакет, я паял при свете экранчика разъем ее же будущего кабеля: переходник под новый стандарт терминалов, деталь из разряда «пригодится через год, а сделать надо сейчас, пока руки помнят». Флюс, три жилы, термоусадка. Ритуал шел штатно, «сводка» пройдена, паттерны разобраны, начался «свободный поиск», и я уже ждал фирменного «аномалий не обнаружено, к сожалению», когда ее голос сменил регистр. Не громкость. Регистр. Я слышал у нее такой переход дважды в жизни, и оба раза после него становилось не скучно.
— Курсант. В пакете посторонняя структура.
— Вирус?
— Нет. Служебные данные, попавшие в копию по небрежности архиватора. Кто-то собирал полетные пакеты и техническую документацию одним массивом, копировал для тебя из общей папки. В твоей копии хвост чужого файла. Читаю. — Пауза, длиннее протокольной. — Данные маршрута обслуживания. Подрядная организация. График регламентных работ по бортам учебного отряда за два квартала. По борту У-11: замена магистрали охлаждения, вторая магистраль. Перенесена. — Пауза. — Дважды.
Я отложил паяльник. Аккуратно, жалом на подставку, по привычке, которая не отключается даже тогда, когда внутри у тебя что-то со скрежетом встает на давно приготовленное место.
В нычке было тихо, только вентиляция соседнего, живого рукава гудела за переборкой своим вечным гудом. Я сидел и смотрел на экранчик, где светились строки чужого графика, попавшие ко мне по небрежности писаря, и никакого удивления во мне не было. Было другое, худшее: узнавание. Замена перенесена. Дважды. Я знал этот почерк. Я вырос внутри этого почерка. Этим почерком на Целине писали графики обслуживания кранов, и лифтовых тросов, и уплотнителей на куполах, и одним таким переносом, когда мне было одиннадцать, написали строку, после которой у меня нет отца.
— Продление эксплуатации по четырем критическим бортам. То, что истекает в середине практики. Оно завязано на этот график?