Страница 29 из 80
Глава 8 Телеметрия по ночам
Жизнь на практике устоялась к третьей неделе, и устоялась она в ритм, который я знал всем телом еще с Целины: день на железе, вечер на обслуживании, ночь на разборе. Разница с Целиной состояла в том, что здесь этот ритм назывался учебным планом и за него не штрафовали.
День выглядел так. Подъем, развозка, построение смены, полетное задание. Летали мы теперь по полной программе: зона, отработка элементов, первые короткие маршруты. Первый маршрут заслуживает абзаца: сорок минут по трем точкам, платформа-маяк, приводной буй, возврат, и на этом маршруте я впервые работал с картой не как с картинкой, а как с документом, по-штурмански: расчетное время на точку, поправка на ветер, контроль по створам. Старик на маршруте шел ровнее, чем в зоне: длинная прямая, его стихия, машина сорок лет возила курсантов по этим же трем точкам и, подозреваю, могла бы пройти маршрут без экипажа, из уважения к традиции. На второй точке я доложил прохождение на четырнадцать секунд раньше расчета, и Брасс в эфире отозвался своим «принял», а потом, после паузы: «Четырнадцать секунд. Ветер посчитал или угадал?» Посчитал, доложил я. «Тогда почему не ноль?» Вот так у нас шла учеба: за четырнадцать секунд опережения спрашивали строже, чем за минуту опоздания. Логика красных: угадавший опасней ошибившегося, потому что ошибку видно, а везение притворяется умением.
Старик работал честно, я закрывал упражнение за упражнением, и замечания Брасса на разборах съеживались от «двух, парированных в полете» до одного, а в четверг третьей недели прозвучало неслыханное: «Форк. Без замечаний». Смена посмотрела на меня, как смотрят на кадета, которому инструктор подарил именные часы. Я сделал каменное лицо. Внутри у меня играл духовой оркестр в составе примерно роты. Вечером по развозке дошло, что Крас в своей смене услышал то же «без замечаний» на день раньше, и оркестр сократился до полуроты.
Вечер выглядел так: обслуживание по графику, наряды по смене, ужин. А ночь, ночь выглядела как самое интересное, и про нее эта глава.
На практике есть регламентная процедура, о которой я обязан рассказать подробно, потому что она сделала мне половину года. Называется «работа над ошибками». Каждый полет пишется бортовым регистратором: параметры, управление, траектория, переговоры. И записи этих полетов, копии, кадетам выдают на руки, под роспись, с формулировкой «для самостоятельного анализа». Выдают всем. Забирают, как выяснилось, единицы: за третью неделю у окна выдачи я встретил троих, включая себя, и один из троих перепутал окно.
Я забирал все. Каждый вылет, каждую рулежку, полный пакет. Писарь у окна выдачи первое время смотрел на меня с подозрением, потом привык и стал готовить мой пакет заранее, потому что решил, что я готовлюсь в академию второй ступени. Разубеждать я не стал: версия была удобная, уважительная и объясняла мою прожорливость лучше правды. Правда была лучше и хуже одновременно: копии полетов кадета Форка ел по ночам самообучающийся военный ассистент, и ему было вкусно.
Для Мири летная телеметрия оказалась новым классом пищи. Документацию она знала, симуляторы съела еще осенью, но телеметрия живого полета, это другое: это не то, как машина устроена, и не то, как должна летать, а то, как она летала сегодня, со мной, в конкретном воздухе. Первую же ночь над первым пакетом она просидела молча от отбоя до двух, только индикатор моргал, и я уже засыпал на своем ящике, когда индикатор перестал моргать и загорелся ровно:
— Разбор готов. Начнем с главного. Твой крен на третьем развороте.
— Знаю. — Глаз я не открыл. — Перекладываю на полградуса. Мелочь, в допуске, Брасс не отмечает.
— Не мелочь. Закономерность. Во всех восьми полетах пакета крен на третьем развороте перекладывается на полградуса влево. Только влево. Только на третьем развороте, при заходе против часовой. Знаешь, почему?
Я проснулся. Такие вопросы она задает не для проверки: она задает их, когда ответ уже есть и он ей не нравится.
— Почему?
— Потому что третий разворот против часовой, это единственная точка захода, где полоса уходит из левого сектора обзора. Твой крен не ошибка, курсант. Твой крен, это привычка. Ты кренишь туда, где у мусоровоза был мертвый сектор.
Я сидел на ящике в темной нычке и молчал, наверное, минуту.
У мусоровоза, на котором я отработал с одиннадцати до четырнадцати, кабина стояла со смещением влево, и левый нижний сектор закрывала силовая стойка. Слепая зона. Я выучился ее компенсировать телом раньше, чем узнал слово «компенсация»: подныривать головой, а где не помогало, докручивать корпус машины на те самые полградуса, чтобы стойка съезжала с линии взгляда. Три с лишним года за рычагами, тысячи циклов, привычка вросла в позвоночник, и позвоночник, пересев с мусоровоза на учебный шаттл, продолжал докручивать машину под слепую зону, которой больше не было.
Она объяснила мне мои собственные руки. Семь лет эти руки считались моим единственным бесспорным активом, я знал их, как знаю свой ящик, и вот пришла моя напарница с пакетом телеметрии и показала мне в моих руках комнату, в которой я никогда не был. Ощущение это ни с чем не спутать и ничем не заменить: тебя прочитали глубже, чем ты сам умеешь читаться, и прочитали не для того, чтобы поймать, а для того, чтобы починить. В ремонтной мастерской такая диагностика стоила бы месячного жалованья, а мне она досталась даром, ночью, между двумя пакетами телеметрии.
— Что еще? — Голоса у меня хватило только на шепот.
— В пакете из восьми полетов, семь устойчивых паттернов. Три полезных, оставим. Три нейтральных, наблюдаем. Один вредный, вот этот, с креном. Будем чинить.
— Как чинят привычку, которой семь лет?
— Так же, как ты чинишь машины, у которых люфт старше тебя. — Пауза, полторы секунды. — По одному узлу за раз. Принято, следующая.
И пошла следующая, и с той ночи у нас установился ритуал, который держался до конца практики и который я вспоминаю как одно из лучших изобретений нашей с ней общей биографии. Днем я летал. Ночью мы летали заново, вдвоем, по цифрам. Она вела меня по моему же полету секунда за секундой, тыкала в паттерны, гоняла по вариантам, и «принято, следующая» звучало в нычке, как когда-то на первом курсе, только предмет сменился: тогда она гоняла меня по задачам, теперь она гоняла меня по мне самому. Я оказался механизмом со своей документацией, своими люфтами и своей ремонтной ведомостью, и ведомость эту моя напарница вела теперь с той же аккуратностью, с какой я веду ведомости своих машин.