Страница 23 из 80
Кормили на причале, в рабочей столовой при ангарах, и кормили, как и предсказывал фольклор, лучше, чем в кампусе: гуще, жирнее, без затей, по нормам физического труда. Дэйв, увидев порцию, замер над подносом в коротком религиозном переживании, а на добавке, которую здесь давали без боя, окончательно уверовал в летное дело. Но перед обедом стояла процедура: ведомость. Летный паек на практике выдается по ведомости, ведомость подписывается до вылета, и я, помня курилку, подписал свою в числе первых, чем заслужил у интенданта, пожилого унтера с лицом мешка, первый одобрительный кивок сезона.
— Знаешь порядок. — Унтер проверил мою подпись.
— Люди рассказали.
— Правильные люди. — Он шлепнул штамп. — Запомни, кадет: у нас тут все летает, кроме довольствия. Довольствие ходит пешком и по графику.
Двое из нашей группы, презревшие бумагу, остались после общего обеда ждать «оформления довольствия задним числом» и ели остывшее. Фольклор, как обычно, оказался самой точной из инструкций. Я записал в тетрадь: «ведомость до, еда после». Формула года, если вдуматься.
После обеда первая неделя пошла своим порядком: зачет по матчасти на первый допуск готовили всей группой, по классам, с методичками. Я свой борт знал на глубину, методичкам не снившуюся, поэтому организовал время иначе: методичку пролистал за сорок минут для очистки совести, а остаток дня напрашивался в ангары, к техслужбе, «посмотреть порядок работ». Техслужба на дальнем причале, это четыре человека и старший техник Мазур, мужик лет пятидесяти, с руками цвета своей работы, и первый наш разговор уложился в классическую схему. Он спросил: «Чего надо?» Я сказал: «Посмотреть, как У-одиннадцатый обслуживают». Он сказал: «Смотри», и три часа не обращал на меня внимания, а я смотрел, не лез и подавал ключи, когда рука тянулась. К концу третьего часа Мазур спросил, где я работал. Я сказал: на сортировке, на Целине. Он хмыкнул и выдал мне допуск в своей личной номенклатуре, которая старше любой имперской: «Подходи, когда наши работают. Под ногами не путаешься». В переводе на кадетский: принят.
Вечером первого дня на доске у ангара номер один вывесили списки смен.
Сто двадцать человек разбили на шесть смен, по двадцать, каждая смена при своем инструкторе. Смена на практике, это не просто список: это твой мир на шесть недель. С кем стоишь утренние вахты, с кем разбираешь полеты, чей инструктор ставит тебе допуски и чья подпись пойдет потом в итоговую характеристику. Народ у доски это понимал, и толпа стояла плотная, с чтением вслух и комментариями. Дэйв нашел себя у Ходуса, в четвертой, вместе со своим Т-3, и удалился довольный. Марк попал в третью, к инструктору, о котором его статистика ничего не знала, и ушел добывать данные.
Я подошел, нашел список смены Брасса и прочитал его дважды, сверху вниз и снизу вверх, потому что с первого раза не поверил.
Меня там не было.
Я проверил на всякий случай остальные пять списков, по своей методе, целиком и по строкам, и нашел себя там, где не искал. Я стоял в смене инструктора Ходуса, экскурсовода, четвертая смена, борта первой восьмерки, «пенсионеры». Хорошие исправные машины, спокойная программа, и в другой жизни я бы, может, и порадовался. В этой я смотрел на список и чувствовал, как во мне поднимается старое, целинское, то, с каким торгуются за смену у бригадира. Мой борт стоял в перечне смены Брасса. Смена Брасса работала дальнюю линейку, включая все четыре критических. Меня закрепили за У-11 и поставили в смену, которая к У-11 не подходит. По какой логике, по алфавиту, по разнарядке, по ошибке писаря, неизвестно, но факт стоял на доске черным по белому: машина в одном списке, я в другом.
Вечером же, до отбоя, я доложил день Мири. Практика жила в режиме кампуса, кубрики те же, и нычка оставалась на своем месте, только ходить к ней теперь приходилось реже и короче: подъемы на практике злее. Доклад она приняла молча, задала два вопроса по существу, про латку внахлест и про разномастный крепеж лючка, и попросила на будущее: «Фотографируй. Петли, крепеж, следы инструмента. Ремонтная ведомость рассказывает, что делали. Следы рассказывают, как». Я пообещал. Про список смен она высказалась одной строкой, которую я оценил только назавтра: «Вероятность, что закрепление за У-11 и состав смен подписаны одной рукой, я оцениваю как высокую. Спи, курсант».
Ночью я писал рапорт.
Смейтесь, я разрешаю. Четвертый курс, восемнадцать лет, девять недель до экзаменов, и я сижу после отбоя в умывальнике, единственном месте с легальным светом, и пишу от руки, начерно, рапорт о переводе из смены в смену, и рапорт у меня выходит на полтора листа. Я его сокращал трижды. Первая версия была на два листа и содержала, каюсь, эмоции, замаскированные под технические термины: их я вычеркнул первым проходом, эмоции в рапорте, это как вода в топливе. Вторая версия ужалась до листа и потеряла опору на форму двенадцать дробь семь: вернул, без нее конструкция не держала момент. Третья встала на полутора листах намертво, потому что обоснование перевода держалось на трех опорах, и выкинуть было нечего: закрепление за бортом У-11 приказом по практике, целесообразность совмещения закрепления и сменной работы, заблаговременное изучение материальной части, сто сорок мегабайт, перечень прилагается. Получалось одновременно безупречно и жалко, как всякая бумага, в которой человек по всей форме просит допустить его к тому, что и так его.
В умывальник за это время заглянули двое. Первый, незнакомый парень из соседнего кубрика, посмотрел на человека, пишущего ночью от руки, уважительно решил, что я пишу домой, и ушел на цыпочках. Вторым был Дэйв, который ничего не решил, а просто сел рядом на край раковины и спросил: «Чего пишешь?» Я сказал: рапорт, хочу к своему борту. Дэйв кивнул с полным пониманием, как будто других причин писать ночью в умывальнике у людей не бывает, посидел минуту для компании и ушел спать. Иногда я думаю, что половину моего душевного здоровья в этой Академии обеспечивает то, что Дэйву никогда ничего не надо объяснять дважды. Вторую половину обеспечивает та, кому не надо объяснять и одного раза.
Утром я встал по своему обычному будильнику, за четыре секунды до сигнала, переписал рапорт набело, уехал вниз утренней развозкой, в шесть сорок, и в семь двадцать, прямо с борта, за сорок минут до построения, понес его в штабной модуль практики, чтобы лечь в папку первым.