Страница 16 из 80
Про Краса за три недели четвертого курса надо доложить отдельно, коротко: война кончилась. Не миром, войны такие миром не кончаются, а как кончается пожар, у которого выгорело топливо. Мы отвоевали свое на первом курсе, отпакостили на втором, на третьем воевать стало некогда обоим, и к четвертому от всей кампании остался один действующий фронт: верх учебного рейтинга, где мы с ним шли первым и вторым с переменным зазором. Это была уже не вражда. Это было спортивное расписание.
Он стоял в очереди передо мной, взял поднос, покосился, увидел меня и произнес, глядя не на меня, а на раздачу, тоном человека, справляющегося о погоде:
— Форк. Вторая строка не жмет?
— Примеряю первую.
— Смешно. — Крас забрал с раздачи свою двойную кашу.
И мы оба, к обоюдному, я уверен, неудовольствию, действительно усмехнулись. Одновременно, коротко, по полсантиметра усмешки на брата. Три года назад за такой обмен в этой же столовой платили бы нарядами обе стороны. Теперь это был протокол о намерениях: сезон открыт, счет ноль ноль, желаю здравствовать. Он забрал поднос и ушел за свой стол, я за свой, и вслед ему я подумал то, что думаю про него с «Наковальни»: способный, сволочь. Если бы система выдавала ему все авансом просто за фамилию, было бы проще. Она выдавала ему за фамилию только уверенность, а остальное он брал сам, и в этом состояла вся неудобность Ливена Краса как оппонента.
Для протокола, раз уж зашла речь: по итогам третьего курса зазор между нами в сводном рейтинге составлял сотые доли, и знак этого зазора менялся четырежды за год, как знак у плохо заземленного потенциала. Свиты у него не было никогда. К четвертому курсу рассосались и чужие: наследственным кадетам на выпускном курсе стало не до свит, у них у самих начался сезон охоты. Крас ходил один, работал, по слухам с его потока, как проклятый, и в столовой брал двойную кашу, как простой смертный. Война наша, повторю, выгорела. Оставался счет. Счет я уважаю: он, в отличие от войны, величина измеримая.
Отбой в кубрике четыреста двенадцать проходит по годами отлаженной процедуре: Марк сверяет завтрашний день с расписанием, Дэйв засыпает на середине этой сверки, я дочитываю свое, Мери гасит свет со своей стороны, потому что выключатель исторически за ней. В тот вечер процедура прошла штатно, свет погас, кубрик затих, и я уже уходил в сон своим коротким туннелем, когда из темноты, с четвертой койки, раздался голос.
Голос был ровный, негромкий, ни к кому не обращенный. Так говорят не соседям. Так говорят в протокол.
— Кстати. В «Орионе», на моем этаже, висел список выпускников вашего курса. Двух фамилий там не было заранее.
Тишина. Дэйв всхрапнул и развернулся. Марк, я слышал, перестал дышать над своим планшетом.
Марк первым нашел голос:
— Каких фамилий?
Ответа не было. Мери спала или считала, что разговор окончен, что в ее исполнении одно и то же.
Я лежал лицом к своей переборке, смотрел в темноту, где над головой висел чистый лист в рамке Дэйва, и делал то, что умею лучше всего: считал. Список выпускников нашего курса, висящий в корпорации за месяцы до распределения. Список, в котором двух фамилий не было заранее. Не «вычеркнули». Не было заранее. То есть кто-то, где-то, задолго до всякого листа, уже посчитал наш курс по своей ведомости, и в этой ведомости у двоих из нас стояло что-то, что делает фамилию лишней в списке.
Вариантов, чьи это фамилии, у меня было четыреста двенадцать минус те, за кого я мог поручиться. Поручиться я мог за одну.
Свою я в этих прикидках держал с самого начала и даже не делал вид, что это паранойя.
Спал я в ту ночь по целинской норме, четыре часа, и проснулся за четыре секунды до сигнала, как всегда. Только на этот раз я проснулся с готовой мыслью, дозревшей за ночь, как дозревает к утру правильно поставленная эпоксидная заплатка. Мысль была простая. Слово «поручители» я положил на дальнюю полку. Но полка, я ее знаю, у меня память на полки. Полка не выбрасывает. Полка хранит до востребования.
В то же утро я застал Марка у его календаря. Он стоял перед разделом «Распределение: сценарии» с карандашом и стоял, по моим прикидкам, давно: чай рядом с ним успел остыть до комнатной. Пока я собирался, он дописал внизу раздела четвертую строку и отошел, как отходят от свежего шва, проверяя. Я прочел, проходя. «Вариант Г: факторы вне модели». Вероятности против этой строки не стояло. Для Марка строка без вероятности была то же, что для меня деталь без маркировки: он ее вписал, но смотреть на нее ему было физически трудно. Заметив, что я прочел, он повернулся к своей таблице, как оправдываются перед начальством:
— Это резервная строка, я обдумал ее ночью и завел только что, поскольку статистически она не подтверждена.
— Понял. А зачем вписал?
Марк подумал и ответил честно, как отвечал всегда, когда его спрашивали про метод, а не про мнение:
— Потому что источник надежный. В модели нет графы под эти данные. Значит, неверно посчитана графа, а не данные. Я завел строку и жду подтверждения.
Я запомнил формулировку: она была лучше половины лекций этого кампуса.
И что-то мне подсказывало, что востребование придет по расписанию, в ту единственную строку года, у которой не было даты.