Страница 70 из 88
— И на весенней охоте.. ты ведь знал, что с кормом моей лошади что-то не так?
— Да. Но я не подстраивал это. Я просто позволил этому случиться.
В его голосе не было ни капли раскаяния. Для него всё это было так же естественно, как дыхание.
— Ты хоть раз чувствовал вину? — спросила я, задыхаясь от гнева.
— Никогда.
— Ты! — я в ярости занесла плеть над его головой.
* * *
Каллум Рейн
Я стоял неподвижно, и на моих губах играла едва заметная, издевательская усмешка.
Что мне эта плеть? Всего лишь кусок кожи. В подвалах Алой Канцелярии и в покоях той безумной женщины, что звалась моей матерью, меня секли вещами и пострашнее. Я привык к боли, я впитал её с молоком и кровью. Для меня это был лишь финал затянувшейся, скучной игры в «верного слугу». Если ей нужно сорвать злость — пусть. Одним шрамом больше, одной иллюзией меньше.
Однако занесенная рука Элары замерла в воздухе. Плеть не опустилась.
Я смотрел в её покрасневшие глаза, в которых бушевал целый океан чувств: ярость, разочарование и что-то ещё, чему я не знал названия. Она наверняка вспоминала свои дневные клятвы о «ответственности» за меня. Её рука дрожала так сильно, будто она держала не легкую плеть, а тяжеленный меч палача.
Мир вокруг затих. Слышен был только свист ветра.
В следующее мгновение Элара зажмурилась, и плеть, лишь мазнув по моему лицу холодным хвостом, с оглушительным свистом обрушилась на её собственную ладонь. Резкий, хлёсткий звук удара эхом отозвался в тишине. На её нежной коже мгновенно вздулся багровый рубец.
Моя усмешка медленно сползла с лица. Пальцы, игравшие коротким лезвием за спиной, оцепенели.
— Этот удар — в наказание мне за то, что не разглядела твою суть. За то, что впустила волка в свой дом, — её голос дрожал от боли, но каждое слово она чеканила, как монету.
Хлысть!
Второй удар пришёлся на то же место, рисуя на её ладони страшный кровавый крест. Кожа лопнула.
Плеть била по её руке, но почему-то моё сердце — холодное, застывшее, словно кусок льда — вдруг пропустило удар и болезненно сжалось. Я не понимал этого чувства. Она должна была бить меня, а не себя!
— А этот удар — за мою мягкотелость, — выдохнула она сквозь слёзы, которые уже застилали ей взор. — За то, что была слишком доверчива и едва не позволила случиться непоправимому.
Когда она замахнулась в третий раз, внутри меня что-то оборвалось. Тьма, которую я так бережно взращивал, на мгновение отступила перед этим безумием.
Я вскинул руку, перехватывая летящую плеть. Её кончик, словно ядовитая змея, извернулся и полоснул меня по челюсти, оставляя на бледной коже злую красную отметину. Я даже не моргнул.
Я смотрел в её заплаканное лицо, и мой голос, когда я заговорил, был не моим — он был хриплым, надтреснутым и пугающе чужим:
— Довольно.