Страница 6 из 88
Глава 3
Элара Валериус
Я открыла глаза и осознала, что вернулась в девятый год Эпохи Ледяной Змеи.
Ещё мгновение назад я была лишь бесплотным духом, запертым в тайной комнате поместья Безумного Регента, переполненная яростью и отчаянием. Я видела, как он красит мои мёртвые щеки, и это было высшей степенью иронии: при жизни он не замечал моих слез, а после смерти решил поработать моим личным визажистом. А в следующее мгновение — провалилась в вязкую темноту и очнулась в своих покоях в поместье отца, со слезами на глазах и живым теплом в груди.
Бронзовое зеркало на туалетном столике, украшенное чеканными розами, отразило моё лицо: нежное, свежее, ещё не тронутое печатью вечного страха и той мертвенной бледности, что так забавляла Каллума. На щеках играл мягкий румянец, какой бывает только у совсем юных девушек, чьим единственным горем был неудачный выбор ленты для волос. Я больно ущипнула себя за ладонь.
Мне снова восемнадцать. Я жива, у меня есть пульс, и я не служу украшением интерьера для психопата в пурпурном.
После короткого оцепенения моё сердце затопила неистовая, почти болезненная радость. Я сделала несколько глубоких вдохов, чувствуя, как легкие наполняются чистым воздухом, а не ароматом тех удушающих благовоний, которыми Каллум пытался замаскировать запах тлена. Когда глаза перестали быть пугающе красными, я вскочила, путаясь в подоле ночной сорочки, и бросилась к парадному залу.
Ненавидела ли я Каллума Рейна? О, да. Память о том, как я была бесхозным призраком, наблюдающим за его безумными ритуалами, всё ещё жгла мне душу. Больше всего на свете мне хотелось найти его прямо сейчас и вцепиться ему в глотку. Я уже умирала один раз, так чего мне бояться? Второго раза? Как говорится, в гробу я его видела — причем в буквальном смысле.
Беда в том, что я не знала, где Каллум находится в это время. Даже в прошлой жизни он ревностно, почти параноидально охранял своё прошлое. Никто не знал, где он скитался пять лет после того, как его изгнали из дворца, и какую собачью жизнь он вёл. Люди помнили лишь его триумфальное и кровавое возвращение: как он шёл по горам трупов и морям крови, шаг за шагом превращая столицу в алтарь своей мести.
Только сейчас, стоя в залитом солнцем коридоре, я поняла, как мало знала о человеке, с которым делила постель три года. Оказалось, что мой «господин» был для меня такой же загадкой, как и способ, которым он умудрялся так идеально укладывать волосы перед очередной казнью.
Я бежала по двору, жадно вдыхая прохладный осенний воздух, пахнущий палой листвой и свободой. Поместье Валериусов было великолепным и процветающим — белые колонны сияли, а сады дышали жизнью. Всё именно так, как я помнила в своих самых светлых снах. Щёки горели. Я хотела только одного: оказаться в объятиях родителей, пока реальность не решила, что это была просто злая шутка.
У входа в главный зал я услышала знакомый, мягкий женский голос, который заставил мое сердце пропустить удар.
— Когда ты выступаешь?
— Через десять дней, — ответил глубокий, властный бас, от которого в доме всегда дребезжали стекла и выравнивались спины слуг.
Папа! Мама!
Я подхватила тяжелые юбки и взлетела по каменным ступеням, едва не сбив по пути вазу, которая, по иронии судьбы, пережила всю мою семью в прошлой жизни.
— Неужели мой супруг должен принять командование именно сейчас? — продолжала мама, и в её голосе дрожала тревога. — Старшей дочери нет дома, она гостит у тётки, а наша Элара всё ещё не оправилась от болезни. Как я справлюсь со всем в одиночку?
— Это приказ императора, Серафина. Как я могу ослушаться? Это всего лишь небольшая стычка на севере, обычная прогулка для закаленных бойцов. Не волнуйся.
Эти слова подействовали на меня как ушат ледяной воды из проруби. Я замерла в дверях, вцепившись в косяк. Я совсем забыла, что именно осенью девятого года мой отец и брат получили приказ выступить в северный поход. Тот самый поход, где из-за подлого предательства они оба пали в заснеженном ущелье, не успев даже обнажить мечи.
Радость мгновенно сменилась ледяным ужасом. Этот поход стал началом конца. Если бы отец и Юлиан не ушли на север, наша семья не была бы уничтожена, дядя Торн не посмел бы протянуть свои липкие лапы к наследству, а я не стала бы сиротой, которую «подарили» Каллуму Рейну, как экзотическую зверушку.. и уж точно не закончила бы свои дни, захлебываясь черной кровью на шёлковых простынях.
— Элли? Ты только оправилась, почему ты снова стоишь на сквозняке в одной сорочке? — Мама заметила меня, и её лицо, освещенное мягким светом из окна, исказилось от беспокойства. Она поспешно отложила шитьё.
«Элли» — это ласковое детское имя дарило мне силы и заставляло глаза снова наполняться влагой. Из-за моей вечной болезненности мама вымолила это имя в храме, надеясь, что оно защитит меня от злых духов и ранней кончины. Знала бы она, какая «кончина» ждала меня в будущем, она бы из этого храма не выходила.
— Мама! — Я бросилась к ней, утопая в запахе лаванды и родного дома, и крепко прижалась к этой хрупкой, доброй женщине, боясь, что она рассыплется в прах, если я отпущу.
— Что случилось, милая? — Она нежно гладила меня по спине, думая, что я просто капризничаю после тяжелого сна. — Я просто.. очень соскучилась. Так сильно, что это почти больно.
Я посмотрела на высокого мужчину, идущего ко мне тяжелой, уверенной походкой. Мой отец, генерал Дамиан Валериус. Грубое, обветренное лицо, виски припорошены благородной сединой, а на парадном мундире сияет золотой грифон — символ нашей чести и доблести. Рядом с ним стоял мой брат Юлиан в тёмно-бирюзовом мундире, подтянутый и дерзкий. Он скрестил руки на груди и насмешливо улыбнулся мне, обнажая белые зубы.
— Ты что, совсем поглупела, пока болела? Смотри, какая плакса выросла.
Это были два столпа нашей семьи. Моя защита, моя опора, мой мир, который когда-то рухнул в одночасье. Я посмотрела на палец отца — там сиял тяжелый перстень с головой зверя. Тот самый, который мама отдала мне перед смертью, когда её глаза уже начали тускнеть, умоляя выжить..
В этой жизни я не буду «выживать». Я буду сражаться.
— Папа, Юлиан.. прошу вас, не уходите в этот северный поход, — тихо сказала я, и мой голос прозвучал как надтреснутый колокол.
В глазах отца мелькнула снисходительная нежность, которую он всегда приберегал для своей «хрупкой» дочери.
— Это невозможно, дорогая. Солдат не выбирает погоду или направление.