Страница 4 из 88
Глава 2
Каллум Рейн
Каким бы ледяным ни было моё сердце, я не мог отрицать очевидного: Элара была чертовски красива. Даже эта проклятая лихорадка, из-за которой её кожа казалась прозрачной, как тончайший шёлк, только добавляла ей того мучительного очарования, которое заставляло мои пальцы дрожать от желания созидать или разрушать.
Она лишилась титула, семьи и свободы, превратившись в мою пленницу, но её порода сквозила в каждом движении, в каждом повороте головы. Её кожа напоминала чистейший алебастр, а кости — хрупкий, драгоценный фарфор, который так и подмывало проверить на прочность, услышать тот самый звонкий хруст, означающий окончательное подчинение. В неверном мерцании ламп казалось, что даже её тёмные волосы излучают призрачное сияние, будто само золото люстр влюбилось в их шёлк и не желало его отпускать, запутываясь в прядях яркими бликами.
В этом было что-то глубоко неправильное — она стояла на коленях в пыли моей жизни, среди крови и пепла моих врагов, но сияла так, словно всё ещё принадлежала небесам, а не моему персональному аду. И это сияние было личным оскорблением для моей тьмы. Я хотел владеть этим светом, запереть его в ларец и выбросить ключ в бездну, чтобы никто, кроме меня, не смел даже греться в его лучах.
Сейчас она дрожала так сильно, что я слышал стук её зубов — этот мелкий, дробный звук был слаще любой музыки. Её пальцы, тонкие и бледные, запутались в серебряной пряжке моего пояса, как бессильные мотыльки в паутине. Я смотрел на её опущенные ресницы и думал: «Бойся меня. Ненавидь меня. Но никогда не смей отводить взгляд».
Я не торопил её. Я вообще редко торопился, когда дело касалось наслаждения чужим страхом — этот нектар нужно пить маленькими глотками. Мой палец мерно постукивал по колену, отсчитывая секунды её позора. В ярком свете канделябров её шея казалась мне изысканным куском белого нефрита — таким хрупким, что его хотелось не гладить, а сжать до хруста, просто чтобы увидеть, как жизнь покидает это прекрасное вместилище.
Я видел её насквозь. Элара была прозрачной книгой, написанной скучным языком добродетели. Сегодня она пришла ко мне, покорная и униженная, лишь ради него. Ради этого ничтожества, Адриана Августа. Каждая её ласка была пропитана ядом его имени. Моё собственничество внутри меня выло раненым зверем: как она смеет предлагать мне своё тело, думая о другом? Как смеет осквернять мою собственность памятью о другом мужчине?
Даже сейчас, пытаясь соблазнить меня своими неуклюжими ласками, она светилась каким-то внутренним светом, который жёг мне глаза. Этот свет раздражал, он напоминал мне о том, что я никогда не смогу купить или вырвать из неё — её душу. Мне хотелось сорвать этот свет с неё, как дешёвую позолоту, и посмотреть, что останется внутри, когда надежда окончательно умрёт и она превратится в такую же пустую оболочку, как и я сам.
— Элара, ты слишком много на себя берёшь, — мой голос прозвучал как шорох сухого льда по могильной плите.
Она замерла. Её щёки горели лихорадочным румянцем, который делал её похожей на ожившую куклу.
— Переоцениваю я себя или нет.. я должна попытаться, чтобы это узнать, — прошептала она, и в её голосе я услышал ту самую решимость, которую так ненавидел. Эту несгибаемую волю, которую я клялся сломать.
Её платье соскользнуло к ногам, шурша по полу, как чешуя змеи, оставив её почти беззащитной перед моим ледяным взглядом. Она обняла меня за шею — её руки были ледяными, словно она уже принадлежала миру теней. Когда её губы, пахнущие сладкими благовониями и горьким отчаянием, прижались к моим, я не почувствовал тепла. Только вкус её жертвенности, который горчил хуже полыни. Она целовала не меня — она целовала приговор своему любовнику, надеясь выкупить его жизнь своей плотью.
Она становилась смелее. Лизнула кончик моего носа, словно дрессированный зверёк, пытающийся выпросить жизнь для своего сородича. Какая дешевая, какая вульгарная попытка манипуляции! Я знал, о чём она думает. Она думала, что знает меня. Думала, что если она даст мне своё тело, я отдам ей жизнь её «названого брата». Глупая, наивная канарейка. Разве я когда-нибудь делился тем, что считаю своим?
Как это было жалко. Как это было невыносимо.
Я сорвался. Схватил её за губы, сминая их добела, и силой растянул рот в уродливой гримасе, разрушая ту гармонию, которую она пыталась имитировать.
— Улыбайся, — приказал я, глядя в её расширенные от ужаса зрачки.
Она захлебнулась слезами, и этот вид — её лицо, искаженное болью и унижением — доставил мне куда больше истинного удовольствия, чем все её притворные поцелуи. Я рассмеялся — громко, до хрипа в груди, чувствуя, как безумие привычно окутывает мой разум. Она была моей сломанной куклой, и мне нравилось видеть, как нитки её самообладания рвутся одна за другой.
Я прижал окровавленный палец к её губам, размазывая каплю крови по её подбородку, словно ставя клеймо.
— Такой крошечный рот.. и ты надеялась проглотить целого Принца? Ты надеялась обуздать хаос своим хрупким телом?
Её взгляд внезапно изменился. Вместо парализующего страха в нём вспыхнула ненависть. Настоящая, чистая, такая же тёмная и глубокая, как моя собственная душа. В этот миг мы стали по-настоящему близки. Элара рванулась, пытаясь вырваться из моих железных объятий, и в этой нелепой, отчаянной борьбе её нога с силой ударила по моей левой голени.
Мир на мгновение замер. Ослепительная, белая вспышка боли прошила моё тело, вытаскивая наружу самые чёрные воспоминания: о грязи сточных канав, о годах изгнания и хрусте моих собственных ломаемых костей. Никто. Никогда. Не смел касаться моей увечной ноги. Это было моё самое уязвимое место, мой позор, скрытый под пурпуром.
Я впился пальцами в её челюсть так сильно, что услышал стон её суставов, чувствуя, как под кожей натягиваются её тонкие жилы.
— Раз ты такая неженка, зачем полезла в мою постель? — прошипел я ей в самые губы. — Только сейчас начала меня презирать? Не поздно ли осознавать, что ты обнимаешь монстра?
Я хотел сказать ей, что сегодня же сломаю ей ноги, чтобы она больше никогда не смогла убежать. Что закую её в золотые кандалы и заставлю смотреть, как палачи будут медленно забивать её драгоценного Адриана камнями прямо под её окнами. Но слова, полные желчи, застряли у меня в горле.