Страница 19 из 88
Глава 7
Элара Валериус
Мечи Клеона и его людей мелькали с армейской точностью — сухо, быстро и безжалостно, словно они исполняли отточенный танец смерти на подмостках самого дешевого театра. Трое наёмников, чья храбрость испарилась быстрее, чем эль в их кружках, не решаясь вступать в открытый бой с императорской гвардией, трусливо переглянулись и бросились наутёк, мгновенно скрывшись за полуразрушенной стеной.
Ветер внезапно стих, оставив после себя звенящую, ватную тишину. Обнажённые ветви старых деревьев застыли, как скрюченные пальцы мертвецов, отражаясь в чёрных лужах, подернутых радужной пленкой крови. Я затаила дыхание, чувствуя, как шелк платья липнет к спине, и медленно подошла ближе, разглядывая через полупрозрачную вуаль неподвижное тело на земле. В груди всё смешалось в ядовитый коктейль: жгучий гнев, липкий страх и тошнотворное чувство дежавю, от которого хотелось проснуться.
— Он мёртв? — мой голос прозвучал тише, чем я рассчитывала, сорвавшись на едва слышный шепот. «Если да, то это была самая короткая месть в истории человечества», — мелькнула в голове неуместная, циничная мысль.
Клеон, сохраняя бдительность, убрал меч в ножны и осторожно перевернул юношу на спину. Стоило гвардейцу встретиться с глубоким, лишенным всякого света взглядом Каллума, как он непроизвольно отпрянул, явно встревоженный чем-то неуловимым. В глазах этого избитого мальчишки на миг затаился зверь — опасный, дикий, древний хищник, готовый перегрызть горло любому, кто нарушит его покой. Но это длилось лишь мгновение: леденящее чувство опасности исчезло, как утренний туман, и перед нами снова лежал умирающий калека с перебитым дыханием.
— Жив, госпожа, — доложил Клеон, скрывая секундное замешательство и поправляя портупею.
Я выдохнула. Облегчение это было или горькое разочарование в собственной решимости? Я и сама не знала. Каллум лежал на спине, его изящная голова была слегка повёрнута в мою сторону, а грудь залита тёмной, почти чёрной кровью, которая превращала его лохмотья в погребальный саван.
Я вспомнила, зачем пришла сюда. Пальцы, сжимавшие золочёный хлыст, дрогнули от напряжения. Безумец, который в моей прошлой жизни одним движением брови повелевал империей и решал судьбы миллионов, сейчас валялся у моих ног, как побитый уличный пёс. Какая ирония судьбы: тиран в колыбели грязного переулка. Если я ударю сейчас, со всей ненавистью, которую копила годами, у него не хватит сил даже отползти в тень..
Каллум смотрел на меня не мигая. Его глаза напоминали спокойные чёрные омуты, в которых, как в зеркале, тонуло моё искаженное лицо и моя нерешительность. Этот взгляд было невозможно описать: неподвижный, иссиня-чёрный, но с бурлящим подспудным течением первобытной силы. Прошлое замелькало перед моими глазами, как картинки в сломанном волшебном фонаре: несправедливые обиды, моё разбитое сердце, ядовитая ярость..
Рука с хлыстом напряглась до боли в суставах, а затем.. бессильно опустилась. Я вдруг почувствовала такую сокрушительную, вековую усталость, что едва не пошатнулась на своих усталых ногах. Месть оказалась слишком тяжелой ношей для столь раннего утра.
— Клеон, уходим. Немедленно, — вымолвила я, поджав губы и отворачиваясь.
Клеон бросил недоумённый, почти осуждающий взгляд на раненого, но промолчал, привыкнув к моим капризам. Мы зашагали прочь. Я шла быстро, почти бежала, чувствуя, как подол зеленого платья собирает грязь, и ни разу не обернулась.
* * *
Каллум Рейн
Гвардейцы действовали эффективно. Несколько сухих взмахов клинков — и мои мучители, эти цепные псы барона, предпочли скрыться в переулках.
Мир вокруг меня тонул в сером мареве. Я лежал в липкой жиже, ощущая, как холодная дождевая вода пробирается под одежду, смешиваясь с тёплой кровью, толчками выходящей из раны на груди. Каждый вдох был подобен глотку битого стекла. Но всё это было неважно.
Важна была только она.
Госпожа стояла надо мной, ослепительно чистая, в своём лунном меху, с золочёным хлыстом, зажатым в тонких пальцах. Я видел, как её рука напряглась. Я видел ярость в её глазах. Смерть от её руки.. в этом было бы некое извращённое изящество. Мои пальцы в это время уже нащупали в рукаве узкий кинжал. Если бы она замахнулась, я бы перерезал ей сухожилия на лодыжке раньше, чем хлыст коснулся бы моего лица. Я бы утащил её в эту грязь вместе с собой.
Но она не ударила. Она просто развернулась и ушла.
Я не чувствовал благодарности. Благодарность — это чувство для людей, у которых есть сердце, а моё давно превратилось в уголь на Арене Зверей. Вместо этого в груди разлился ядовитый, жгучий интерес.
— Клеон, уходим. Немедленно, — бросила она, даже не оглянувшись.
Я дождался, пока стук её каблуков и тяжёлые шаги гвардейцев немного стихнут. Собрав остатки воли в кулак, я вонзил содранные ногти в шершавую, покрытую плесенью стену. Крошащийся камень впивался под кожу, но эта боль помогала мне не провалиться в беспамятство.
Медленно. По миллиметру. Я начал подниматься.
Мои колени дрожали и подкашивались, во рту стоял медный привкус крови, а перед глазами плясали чёрные искры. Я со стоном привалился к стене, чувствуя, как свежая кровь снова потекла по животу. Вороны, кружившие над переулком в ожидании пиршества, разочарованно закаркали и разлетелись, поняв, что сегодня я не стану их добычей.
Я медленно убрал кинжал обратно в рукав. Мой взгляд был прикован к удаляющейся карете.
«Почему? — билось в моей голове. — Зачем ты пришла в это гнилое место?»
Она была загадкой, которую я не мог разгадать. В её глазах я видел страх, гнев и что-то ещё, чему у меня не было названия. Она была похожа на хрупкий цветок, выросший посреди пепелища, но в её руках был хлыст, а за спиной — армия.
Я сделал первый шаг. Ноги не слушались, голова кружилась, но я упорно волочил их по грязи. Каждое движение вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах, но я не мог остановиться.
Я шёл за этой каретой, как приручённый зверь, который не знает, ударят его или накормят. Я цеплялся за стены домов, оставляя на них кровавые отпечатки своих ладоней. Пульсация в висках превратилась в ритмичный шёпот: «Она.. она.. она..»
Когда карета начала ускоряться, я попытался прибавить шагу, но мои силы были на исходе. Я стоял один посреди пустеющей улицы Остерхольда, прижимая руку к разорванной груди, и смотрел, как ослепительное видение в лунном меху исчезает в лучах заходящего солнца.