Страница 279 из 412
Кайрит Шаорнэл
Меня гнали вперёд, не давая ни остановиться, ни упасть. Силентиум на запястьях и щиколотках давил и стирал кожу, цепи гремели при каждом шаге. Этот звон не позволял забыть ни на миг, кем я для них был.
Огонь из меня вытравили давно. Он остался где-то далеко за стенами, в воспоминаниях о Долине.
Уже знакомая дверь впереди была не такой, как остальные. В ней не было вкраплений синтарита, но от этого она казалась страшнее других. Здесь стены не жрали магию, здесь её использовали.
Меня втолкнули внутрь – и свет ослепил, заставил зажмуриться и ждать, пока уйдёт резь из глаз. Открывать их не хотелось, но пришлось. В магическом освещении без теней всё казалось каким-то нереальным, хотя и до отвращения привычным: выскобленный камень пола, гладкие столы, линзы, колбы, зажимы, иглы, крючья. Металлические инструменты лежали рядами, горделиво демонстрируя арсенал. Сухой воздух с кисловатой примесью сжимал горло в рвотном спазме. В этом ненавистном мне месте ничего не менялось, кроме «попыток», как они их называли.
По центру находился широкий стол с потёртыми ремнями, с кольцами из силентиума для фиксации рук и ног и углублениями по периметру, куда стекала кровь.
Меня без спешки уложили на него как вещь. Спина встретилась с холодом поверхности, и на секунду стало смешно: столько лет ломают тело, а оно всё равно успевает удивиться, что камень холодный. Клацнули защёлки на запястьях, потом на лодыжках. Цепи натянулись. По привычке проверил пределы допустимого: чуть дёрнул, почувствовал, где начинается боль. Повернул голову, пытаясь найти слабину в их движениях, в лишнем звуке, в какой-нибудь реакции. Не нашёл.
Ничего, твари, ещё найду.
Надо мной появилось лицо в чёрной маске без прорезей. Но я знал: он видит, слышит и улыбается. На поверхности выгравирован знак безликих – его линии я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Наверное, уже и рисовал, когда пытался не сойти с ума. За неподвижной маской я чувствовал взгляд так же отчётливо, как чувствуют нож у горла.
Раздался приторно-слащавый голос из маски:
– Рад новой встрече, Кайрит. Сегодня у нас всё получится.
Мысль о том, что они каждый раз говорят одно и то же, почти рассмешила.
Идиоты, которым дали опасные игрушки. И я тоже стал их игрушкой…
– Тебе точно понравится моя находка, – продолжил он с той уверенностью, которой обладают только те, кто никогда не лежал на этом столе.
Я попытался усмехнуться, но губы не слушались. Во рту появился привкус металла, в голове – чужие голоса из тех ночей, когда я слышал, как за стеной кто-то просил о смерти и не получал её.
Безликий наклонился:
– Не сопротивляйся. Это ускорит процесс.
Вот тут я всё же рассмеялся. Сопротивление – единственное, что у меня осталось. И он это знал. Урод отстранился и приказал тем, кто стоял по бокам:
– Откройте ему рот.
Я сжал зубы так, что заныли скулы. Но палачи тоже знали своё дело. Меня держали крепко и умело, как держат опасного зверя, которого подлечивают только ради того, чтобы он дольше оставался живым. Чужие пальцы вцепились в челюсть, давя на точки, где боль мгновенно вспыхивает. Мышцы челюсти на миг ослабли, и в ту же секунду я почувствовал во рту металл, по которому в горло полилось что-то холодное и густое. Как будто пепел смешали с жёлчью и сладким сиропом. Невыносимая гадость обожгла глотку и провалилась вниз…
Безликие отпустили меня и сделали шаг от стола. Я приготовился к…
К этому невозможно подготовиться.
На этот раз боль не обрушилась, а тихо вошла в живот, в грудь, в позвоночник, расползаясь по всему телу. А потом взорвалась.
Меня выгнуло дугой, ремни врезались в кожу, удерживая на месте. Боль ломала, перекручивала, стирала границы между мышцами и костями, превращая всё внутри в единый источник мучения. Челюсти свело судорогой, лёгкие отказались работать, я захлебнулся собственным вдохом, так и не получив воздуха. На краткий постыдный миг я захотел только одного – провалиться в любую темноту, лишь бы не чувствовать.
Но голова оставалась до жестокости ясной. Мысли даже не путались – наоборот, стали более чёткими, будто кто-то нарочно держал меня в сознании, не позволяя сорваться. Боль ложилась слоями, поднималась выше, впивалась в рёбра, в сердце, каждый удар которого отдавался внутри новым всплеском, превращая тело в ловушку, из которой нельзя выбраться. Я чувствовал каждую клетку, каждую жилу, каждую трещину в старых рубцах, которые кричали от боли. Но мой голос молчал.
На фоне этой муки укол иглы в вену остался бы незамеченным, но я давно привык следить за всеми действиями безликих. Тонкое касание, короткий прокол, холодок жидкости, уходящей под кожу. Я рефлекторно попытался напрячь руку, перекрыть поток, но силентиум только стянул суставы, будто насмехаясь.
Безликий что-то приговаривал, в шуме крови в ушах и в хрипе собственного дыхания я ловил только отдельные обрывки – достаточно, чтобы понять: им нравится, как это работает. И осознание этого вызвало во мне ярость, на несколько мгновений перекрывшую даже боль. Эта вспышка, наверное, спасла меня от сумасшествия. Ярость забрала внимание у боли и переключила на себя.
Сначала я представил, как рву безликих на части. Как отрываю руки, ломаю пальцы, прожигаю кожу огнём, загоняю иглы под ногти, как опускаю их лица в кипяток и слушаю, как они захлёбываются тем, что заливали в меня.
Это дало крошечную передышку – как глоток воздуха в дыму. Но ненадолго. Тогда я ушёл мыслями туда, где не было камня и масок.
Долина.
Земля, которую я знал в деталях, на ощупь, на звук и на вдох. Я видел широкие склоны, где каждый изгиб был знаком, где воздух насыщен жизнью. Ощущал ладонью нагретый за день камень, шёл по сухой пыли троп, сминая сапогами стебли, держал в руках сосновую смолу и любовался влажной зеленью лесов, тянущихся по склонам. Ветер там никогда не бывает беззвучным, в нём всегда живут далёкие переклички птиц, шорох листвы, редкий стук копыт.
Над всем этим раскинулось бескрайнее свободное небо, в котором звучал мой смех, когда мы с братом летали над родовой резиденцией, ловя крыльями потоки. В груди тогда было столько огня, что мир обязан был уступить дорогу.
Я вцепился в это воспоминание, не позволяя полыхающей в теле боли вытолкнуть его прочь. И всплыли другие воспоминания – лица тех, кто был в той жизни в Долине.