Страница 65 из 81
— Нам сейчас многое не нравится, — заметил сержант. — Иди, Мишка.
Круглов и Седых скрылись среди деревьев. Некоторое время слышался шорох ветвей, затем лес поглотил звуки их шагов. Мы остались вдвоём.
Зимин залег за поваленным стволом, отодвинул несколько листьев папоротника и положил автомат перед собой. Я устроился чуть левее. Стрелять отсюда было удобно. Через щель дорога была, как на ладони, а нас полностью скрывали заросли. Положив перед собой в рядок «бомбочки», я тщательно проверил насколько плотно сидят детонаторы и одной ли длины огнепроводные шнуры. Климчук постарался на совесть — всё было в порядке.
Полуденное солнце почти не проникало под полог леса, а над просёлком словно прожектор включили — каждая травинка на обочине отбрасывала чёткую тень. В кронах шумел ветер. Невидимая птица несколько раз повторила одну и ту же ноту. Где–то возле земли стрекотал кузнечик. Над папоротником кружились комары, настойчиво лезли к лицу, садились на шею и руки. Отмахиваться приходилось медленно, чтобы движение не было заметно с дороги.
Через несколько минут Зимин прошептал:
— Сектор запомнил?
— От поворота сто метров в сторону Клёнников. Видимость отличная.
— Тогда давай отдыхать по очереди. Меняться будем каждый час. Если появится машина, не высовывайся.
Дав «ценное» указание, сержант пристроил под щеку пилотку и заснул, положив ладонь на рукоять автомата.
Я лежал, упираясь локтями в землю, и следил за обстановкой. Время растянулось. В первые минуты взгляд цеплялся за каждое движение: качнулось дерево, пробежала тень облака, птица перелетела с ветки на ветку. Но постепенно глаза привыкли, и лес начал казаться неподвижным фоном.
Несколько раз мне мерещилось, что за изгибом дороги появился человек, но это оказывался блик солнца. Один раз сухая ветка треснула совсем близко, я развернулся на звук, вскидывая автомат, и увидел белку, взлетевшую на сосну.
Жара усиливалась. Земля под грудью оставалась прохладной, но спину прогревало солнце, проникавшее через небольшое окно между ветвями. Гимнастёрка полностью высохла. Сапоги, отмытые у колодца, начали подсыхать снаружи, зато влажные портянки доставляли дискомфорт.
Часа через полтора Зимин проснулся и сменил меня. Я отполз в низинку, снял сапоги, развесил чертовы портянки сушиться на ветках, лёг на спину под густой елью и закрыл глаза. Сон пришел не сразу, но минут через пять я все–таки вырубился. А когда проснулся, солнце почти не изменило положение на небе — прошло меньше часа.
Зимин лежал, почти не двигаясь. Услышав, что я начал ворочаться, он оглянулся, показал на часы и поднял два пальца. Значит, сейчас два часа пополудни.
Я сделал несколько глотков из фляги, обулся и вернулся на позицию. На дороге по–прежнему было пустынно, ни машин, ни людей, и я искренне пожелал, чтобы так продолжалось до самого вечера. И, как водится, накаркал…
Сначала я почувствовал изменение не слухом, а телом. Едва различимая дрожь земли передалась через локти. Спустя несколько секунд возник далёкий низкий гул.
Я повернул голову к Зимину. Сержант уже приподнялся и смотрел в мою сторону. Я показал рукой направление — звук шел со стороны Клёнников.
Зимин перебрался ближе, и приложил ладонь к уху. Мы не произнесли ни слова. В этом не было нужды.
К нам приближалось какая–то машина. Судя по ровному глубокому рокоту, не мотоцикл и не легковушка. Грузовик.
Шум мотора нарастал довольно медленно. Водитель явно берег машину на разбитом просёлке. Иногда мотор начинал реветь громче, когда грузовик выбирался из колеи, затем обороты снижались. Один раз донёсся громкий лязг, словно в кузове подпрыгнуло что–то тяжелое и металлическое.
Через несколько минут между деревьями мелькнула серая кабина. Грузовик выехал из–за изгиба дороги, качнулся на рытвине и медленно пополз к нам.
Это был ставший привычным «Опель–блиц» с открытым кузовом. На дверце виднелся черно–белый «балкенкройц», на крыльях засохла грязь, ветровое стекло покрывала пыль. В кузове сидели солдаты в серо–зелёной форме и касках, поставив карабины между коленями. Один стоял у переднего борта и лениво смотрел вокруг.
Я начал считать.
Семеро в кузове. В кабине водитель и ещё двое. Всего десять.
Грузовик проехал мимо поворота к хутору и вдруг резко затормозил. Я мгновенно навел на него автомат. Сержант тоже ощутимо напрягся, взяв на прицел сидящих в кузове солдат.
Из кабины неторопливо выбрался один из пассажиров. Его внешний вид резко отличался от остальных. На нём была темно–зеленая гимнастёрка, синие бриджи, фуражка с краповым околышем и васильковым верхом. Мужчина в форме НКВД прошел несколько шагов вперед, огляделся, вытянул руку и показал на скрытый ветвями съезд с просёлка.
В груди неприятно сжалось. Я начал догадываться, кто это может быть. Томас Янкаускас вылез из своей норы у старой мельницы.
Двигатель продолжал работать. Немцы в кузове переглядывались, но никто не спешил спрыгивать на землю. Из кабины выбрался худой оберфельдфебель с «МП–40» на груди. Он что–то раздражённо сказал ряженому «энкавэдешнику» и махнул рукой водителю. Мотор заглох. С непривычки показалось, что в уши набили вату — настолько тихо вдруг стало.
Оберфельдфебель подошёл к заднему борту и скомандовал:
— К машине!
Солдаты начали спрыгивать на землю. Они двигались без спешки, лениво осматриваясь, поправляя каски, повесив карабины на плечо.
— Осмотреть обочины. Не расходиться дальше, чем на пятьдесят метров. Двое остаются возле машины, — дал распоряжения оберфельдфебель и повернулся к «энкавэдешнику». — Вы уверены, Янкаускас, что здесь есть поворот на другую дорогу? Я ничего не вижу!
— Дорога должна быть здесь, Мейер! — произнёс диверсант по–немецки. — Она ведёт к хутору.
— Должна быть? — недовольно переспросил оберфельдфебель. — То есть, вы все–таки не уверены?
— Я уверен! Я сам проезжал по ней несколько дней назад. Просто она довольно узкая, Мейер, — холодно пояснил Янкаускас.
— За каким чертом мы лазим по этому сраному русскому лесу, — проворчал Мейер.
Янкаускас не удостоил его ответом. Он снял фуражку, вытер лоб рукавом гимнастёрки и снова надел её, тщательно выровняв козырёк.