Страница 48 из 81
Глава 16
Внезапно за спиной Платова, из колосьев, сбитых пулемётными очередями, поднялся немецкий офицер с перекошенным от ярости лицом. Он вскинул руку с пистолетом и заорал что–то матерное, полное такой звериной злобы, что смысл слов был уже не важен.
— Verfluchte Schweine! Dreckige Hunde!
Я успел увидеть только чёрный провал ствола и безумные глаза. Выстрел хлопнул негромко, словно вылетевшая из бутылки пробка. Платов вздрогнул всем телом, словно его ударили кулаком между лопаток, сделал крохотный шаг вперёд и начал оседать. На его гимнастёрке проступило тёмное пятно, которое стремительно расширялось.
— Толик!!!
Седых закричал громко, отчаянно, так, что у меня внутри всё оборвалось, развернул пулемёт, и ударил длинной очередью. Офицера швырнуло назад, развернуло, будто куклу на нитках, и он исчез в пшенице.
— Сука! — орал Седых, не отпуская спуск. — Сука! Сука! Сука!
«МГ» выплюнул весь остаток ленты и смолк, а Мишка продолжал давить на спусковой крючок.
Зимин схватил Платова подмышки. Я подхватил товарища с другой стороны. Он был тяжелым, тело обмякло, ноги подогнулись. Жизнь стремительно уходила из молодого здорового парня, который минуту назад улыбался и шутил. Мы с сержантом не дали ему удариться о землю. Опустили осторожно, бережно. Глаза Анатолия были приоткрыты, но уже ничего не видели. Зимин присел рядом, прижал пальцы к груди, замер на одно мгновение, а затем медленно убрал руку.
— Всё, — прошептал сержант, и в этом единственном слове было больше боли, чем в любом крике.
Седых соскочил с мотоцикла, сделал два шага к нам, остановился, словно ноги отказались идти дальше. Лицо у него стало серым, губы дрожали, глаза растерянно бегали от тёмного пятна на гимнастёрке к лицу товарища, от лица к нашим рукам, от наших рук к пшенице, где валялся немецкий офицер.
— Толик… — выдохнул Седых, скаля зубы от боли и злости. — Толик, ты чего? Толик, да ты… да ты вставай, а? Ты чего лёг–то?
— Мишка, — хрипло проговорил Зимин, не поднимая головы. — Не надо. Он убит.
Я стоял рядом с Платовым, машинально сжимая рукоятку автомата, и чувствовал, как внутри разливается холод. Мы сами были виноваты в произошедшем. Мы слишком рано обрадовались, поверили, что бой окончен, позволили себе проявить человеческие эмоции раньше, чем доделали свою солдатскую работу до конца.
— Вот что бывает, если не соблюдать третье правило и оставить за спиной живого врага, — прошептал я одними губами.
Я отвернулся от тела Платова, вскинул оружие, огляделся и громко произнес:
— Надо зачистить поляну! Полный контроль!
И пошел к грузовику. Первый попавшийся немец лежал лицом вниз у обочины, одна рука вытянута к карабину, каска отлетела в сторону, спина засыпана пылью и стебельками. Он не шевелился. Может, уже был мёртв. Может, только потерял сознание. Я не проверял пульс, не смотрел на дыхание, не переворачивал. Приставил ствол к голове и нажал спуск. Затылок немца вспух кровавыми брызгами, тело дёрнулось.
Второй немец был жив, моргал белесыми ресницами. Он, кажется, пытался что–то сказать, но я не дал ему времени даже вдохнуть. Нагнулся, выстрелил в лоб, выпрямился и пошел к следующему.
— Вовка… — Седых судорожно втянул ноздрями воздух и посмотрел на меня с испугом.
— Раздавить. Каждую. Мерзкую. Гадину, — замороженно–спокойным голосом ответил я.
— Правильно, — сказал Зимин, поднимаясь и передёргивая затвор. — Всех до одного.
Лицо у Зимина стало чужим, жёстким, с застывшей гримасой, похожей на волчий оскал. Теперь в нем не было ни жалости, ни сомнения.
Мы с Зиминым пошли вдоль дороги, как два сломанных боевых робота, выполняющих последний приказ.
Шаг. Выстрел. Шаг. Ещё выстрел. Повернуть голову. Проверить за колесом. Встать так, чтобы не закрывать друг другу сектор. Не наклоняться слишком низко. Не подставлять спину. Не верить ничему. Немцы лежали в самых разных позах: на спине, на боку, мордой в пыль. Некоторые были изрешечены пулемётными очередями и не подавали признаков жизни. Еще пять минут назад я бы решил, что к ним можно не подходить. Теперь я «контролировал» всех.
Седых стоял у мотоцикла, рядом с телом Платова, и смотрел на нас выпученными глазами. Он не присоединился. И я его не звал. У каждого человека есть предел. Он сделал свою работу на «отлично», а мы — нет.
Мы обошли «Мерседес» по кругу и встретились возле переднего бампера. Здесь отчетливо пахло бензином, горячей резиной и машинным маслом. В капоте и решетке радиатора зияли многочисленные отверстия. Рваные края тента колыхались от ветра, из–за кабины торчал сапог того «смельчака», который влез повыше и сдох от моей пули.
Под грузовиком, в тени между задними колёсами, что–то шевельнулось.
Я повернулся в ту сторону и навел автомат.
— Не стреляйте! — хрипло выкрикнули из–под машины по–русски. — Не стреляйте! Я сдаюсь!
Голос был чужой, сиплый, с сильным акцентом. Я даже не сразу понял, что услышал.
— Кто там? — прищурился Зимин, не опуская ствол. — Вылезай!
— Не стреляйте! — снова выкрикнул немец. В его голосе слышалась паника. — Я без оружия!
Из–под грузовика показались ладони, грязные, дрожащие, с ободранными костяшками. Затем наружу выползла голова в пыльной каске, и плечи в серо–зелёной форме. Немец пытался подтянуться на руках, ноги волочились за ним, как чужие. На обеих штанинах темнели пятна, одна голень была неестественно вывернута, и каждый рывок заставлял его задыхаться.
— Встать! — рыкнул Зимин. — Живо, тварь!
— Ноги… не могу… ноги, — простонал немец, глядя то на меня, то на Зимина. — Я ранен. Не могу идти. Не стреляйте.
— Ползи, — приказал я.
— Не могу, — поморщился немец и сдавленно застонал. — Помогите. Я всё скажу.
Я ухватил его за воротник и рывком вытащил из–под грузовика на дорогу. Он закричал от боли, вцепился пальцами в рану, выгнулся, но сопротивляться не стал. Ноги у него действительно были перебиты. Оружия при нём не было, но я всё равно перевернул его на бок, быстро ощупал карманы. Нашёл складной нож, выкинул его в сторону, сорвал ремень с подсумками и отбросил к обочине.
— Ты кто такой? — нахмурился Зимин.
Немец судорожно сглотнул, попытался приподняться на локте, снова упал и задышал часто, с присвистом.
— Я скажу, — торопливо выдавил он. — Всё скажу. Не убивайте.
Я присел перед ним на корточки так, чтобы он видел моё лицо и ствол автомата.
— Унтер–офицер Беккер, — прохрипел немец. — Я переводчик из штаба третьей танковой дивизии.