Страница 82 из 151
Не могу дышать. Задыхаюсь. Умираю.
— Верена! — голос Морикая где-то далеко. — Верена, дыши! Слышишь меня? Дыши!
Но я не могла. Комната закружилась, стены сдвинулись ближе, и единственное, что я видела — рука, протянутая к свету, замершая навсегда.
— Верена! Послушай меня! — руки его легли на мои плечи, встряхнули. — Дыши! Сейчас же!
Я не слышала, не видела ничего, кроме смерти.
— Верена, стой!
Хлопок.
Резкий, звонкий, он прорезал пелену паники, и щека вспыхнула болью — острой, яркой, отрезвляющей.
Я замерла. Мир остановился.
Морикай стоял передо мной, рука всё ещё поднята после удара, и на лице отразился такой ужас от того, что он сделал, что я впервые за весь вечер почувствовала что-то, кроме отчаяния.
— Прости, — выдохнул он, и голос дрожал. — Боги, прости меня. Ты задыхалась, и я не знал, как ещё... как остановить...
Мы смотрели друг на друга в тишине, что звенела громче любого крика.
Я дышала тяжело, рвано, щека горела там, где его ладонь коснулась кожи, но паника отступила, оставив после себя странную пустоту.
Нет. Не пустоту.
Что-то другое.
Его лицо было так близко — бледное, измученное, в серебряных глазах плескалась вина, боль, отчаяние, что отражало моё собственное. Губы приоткрыты, дыхание вырывалось так же рвано, как моё. Чёрные крылья за спиной дрожали — живое сложено плотно, перья взъерошены, каменное неподвижно, и от Морикая исходил запах грозы, кожи, чего-то тёмного и дикого, что заставляло голову кружиться.
Он страдает. Так же, как я. Убил за меня. Сломался за меня.
Что-то внутри вспыхнуло — не мысль, не решение, просто инстинкт, животная потребность почувствовать что-то живое, тёплое, реальное вместо холода смерти.
Я сорвалась вперёд, руки вцепились в его волосы — мягкие, шёлковые, пахнущие дождём, — и мои губы накрыли его с отчаянием утопающего, хватающегося за последнюю соломинку.
Поцелуй был яростным, жёстким, отчаянным — я целовала его, будто это был единственный способ доказать себе, что я всё ещё жива, что мир не состоит только из крови и смерти.
Морикай замер на мгновение, ошеломлённый, но потом ответил с силой, что заставила задохнуться. Его руки обхватили меня, притянули так близко, что между нами не осталось пространства, и он целовал меня с той же отчаянной яростью, что и я его.
Подхватил под бёдра одним плавным движением, прижал к стене, и я обвила ногами его талию, руки всё ещё в волосах — сжимала, тянула, царапала кожу головы, не давая ему отстраниться ни на дюйм.
Ближе. Нужно ближе. Нужно забыть.
Его губы оторвались от моих, скользнули на шею, и язык прочертил горячую, влажную дорожку от уха до ключицы. Я задохнулась, голова откинулась назад, ударившись о камень стены, но боль была далёкой, нереальной по сравнению с ощущением его рта на моей коже.
Не смерть. Жизнь. Тепло. Он.
Руки мои соскользнули вниз, нашли пряжки кожаного доспеха на его груди, начали расстёгивать торопливо, пальцы дрожали и соскальзывали с металла.
— Верена, — его голос вырвался хрипло между поцелуями, что он рассыпал по моей коже. — Стой... подожди...
Он отстранился резко, и холод от потери его близости был как удар.
— Что? — прошептала я, и голос вышел надломленным, почти умоляющим. — Почему ты...
— Ты не в себе, — выдохнул он, и серебряные глаза впились в мои с болезненной силой. — Верена, ты в шоке. После того, что видела... это неправильно. Я не могу воспользоваться твоим состоянием, не могу...
— Ты не пользуешься, — оборвала я, и руки легли на его лицо, заставили смотреть прямо на меня. — Я прошу. Морикай, пожалуйста. Мне нужно это.
Голос сорвался, но я продолжила, слова лились сами, горячие и честные.
— Мне нужно почувствовать что-то, кроме смерти. Кроме крови. Кроме того ужаса, что въелся под кожу. Мне нужно почувствовать, что я жива. Что ты жив. Что мы оба здесь, сейчас, и это реально.
Я притянула его лоб к своему, закрыла глаза.
— Пожалуйста. Не оставляй меня одну с этим. Не сейчас.
Тишина протянулась — долгая, мучительная, — и я чувствовала, как он борется с собой, как долг сражается с желанием.
Потом что-то сломалось.
— Боги прости меня, — выдохнул он, и губы снова накрыли мои — жадно, отчаянно, словно он тоже тонул и я была его единственным спасением.
Его руки сорвали пряжки доспеха с такой силой, что одна отлетела и звякнула о пол. Кожа соскользнула с плеч, упала с глухим стуком, и я увидела обнажённую грудь — мускулистую, покрытую чёрными рунами, что извивались по коже, как живые змеи, и шрамами — бледными линиями, что рассказывали истории битв и выживания.
Мои пальцы потянулись, коснулись рун, провели по ним медленно, и они вспыхнули слабым серебром под моим прикосновением, как тлеющие угли, что вдруг получили кислород.
Морикай застонал — низко, хрипло, звук вырвался из самой глубины груди, — и руки его скользнули к моей рубашке. Дёрнул ткань, пуговицы разлетелись во все стороны, как град, и рубашка разошлась, обнажив кожу.
Широкие ладони легли на мою талию — горячие, шершавые от мозолей, что оставили годы владения мечом, — и провели вверх медленно, мучительно медленно, большими пальцами скользнув по рёбрам, поднимаясь выше.
Когда коснулся груди, я тихо вскрикнула, выгнулась в его руках, и тело само искало большего контакта.
— Тише, — прошептал он в шею, и дыхание обожгло кожу. — Я здесь. Чувствуй меня. Только меня.
Его губы опустились ниже, нашли сосок, и язык обвёл его, прежде чем зубы легонько прикусили. От этого прикосновения электрический разряд пронзил тело, и я задохнулась, руки с силой вцепились в его плечи. Широкие, твёрдые, мышцы перекатывались под смуглой кожей, и вены вздулись на предплечьях от напряжения.
Он такой... сильный, живой, реальный. Это реально.
Одна рука его скользнула ниже, нашла пояс на моих кожаных брюках, расстегнула с ловкостью, что говорила о практике, и потянула вниз. Материал облипал бёдра, не поддавался легко.
— К чертям, — прорычал он, и сорвал их одним резким рывком. Ткань затрещала, швы разошлись с треском, и брюки упали на пол вместе с сапогами, оставив меня обнажённой.
Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, но я не почувствовала холода — только невыносимый жар его тела, прижатого к моему, только запах, что окутывал меня плотнее любых объятий — гроза перед ливнем, что-то мускусное и тёмное, что заставляло голову кружиться и пульс учащаться.