Страница 81 из 151
Он повёл меня к дворцу, обходя толпу широкой дугой, и я шла, спотыкаясь, словно пьяная, не в силах оторвать взгляд от празднества.
Один из фейри заметил меня, высоко поднял бокал.
— Леди Верена! Поздравляю с победой! Вы были великолепны!
Другие подхватили, захлопали, и звук аплодисментов обрушился на меня, как град камней.
Я остановилась.
Посмотрела на них — на их улыбки, что сверкали белизной в свете факелов, на их радость, что была искренней и чудовищной одновременно, на кровь, что пятнала их руки и одежду.
И почувствовала ненависть.
Не страх, не отвращение, ненависть — чистую, как родниковая вода, и жгучую, как расплавленный металл. Она разлилась по венам, заполнила каждую клетку тела, и я поняла с ужасающей ясностью: я хочу, чтобы они умерли. Каждый, кто смеётся, пока мёртвые лежат у их ног. Каждый, кто превратил смерть в игру.
Морикай дёрнул меня за руку.
— Верена, пойдём. Пожалуйста.
Я позволила ему себя увести.
***
Коридоры дворца встретили нас тишиной, что была оглушительнее любого крика. Наши шаги отдавались эхом под высокими сводами, и я слышала только их — его тяжёлые, мерные, мои лёгкие, спотыкающиеся, словно я разучилась ходить.
Слуги расступались, когда мы проходили мимо, кланялись низко, но я не видела их лиц, только тени, что мелькали по краю зрения.
Мы дошли до моей комнаты, и Морикай открыл дверь, пропустил меня вперёд.
Я вошла, остановилась посреди пространства и не знала, что делать дальше. Куда идти. Как дышать. Как жить с тем, что видела.
— Верена, — голос его позади был тихим, осторожным, словно он боялся спугнуть раненое животное. — Тебе нужно отдохнуть. Я принесу воды, еды. Ты должна...
— Уйди, — прошептала я, и слово вышло ломким.
— Что?
— Уйди, — повторила я громче, и голос дрогнул. — Пожалуйста. Мне нужно... побыть одной.
— Но ты...
— Уйди!
Крик сорвался сам, разорвал тишину, и я обернулась, посмотрела на него.
Он стоял у двери, и лицо его было бледным, словно выточенным из мрамора, а в серебряных глазах плескалась такая боль, что захотелось отвернуться.
— Хорошо, — выдохнул он наконец, и голос был пустым. — Я... я буду рядом. Если понадобится, просто позови. Я услышу.
Он кивнул, развернулся и вышел, закрыв дверь так тихо, что я едва услышала щелчок замка.
Я осталась одна.
И тогда ноги подкосились.
Я упала на колени посреди комнаты, и удар отдался болью в коленных чашечках, но я едва почувствовала её. Руки инстинктивно уперлись в пол — холодный камень под ладонями был единственным, что казалось реальным в этом мире, что превратился в кошмар.
Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вздохи, что застревали в горле, словно я забыла, как дышать. В ушах зазвенело, и перед глазами поплыли тёмные пятна.
Головы. Они перебрасывали головы, смеялись, праздновали.
Все мертвы. Ни один не спасся.
Желудок скрутило так резко и жестоко, что я едва успела развернуться от краю ковра, прежде чем меня вырвало. Ничего не вышло — я не ела весь день, желудок был пуст, — только желчь, горькая и едкая, что обожгла горло и оставила во рту вкус металла и отчаяния. Но тело продолжало сжиматься судорогами, снова и снова, будто пыталось избавиться от чего-то, что невозможно изгнать — от образов, от звуков, от знания того, что я видела.
Я откатилась в сторону, прижалась спиной к кровати и обхватила колени руками, сжалась в комок, пытаясь стать меньше, исчезнуть, раствориться в воздухе.
Все мертвы. Дориан знал с самого начала. Надежда — часть игры.
Это не испытание. Это ломка. Он ломает меня. Медленно. Кусочек за кусочком.
Взгляд упал на руки — на ладони, всё ещё затянутые в кожаные перчатки для верховой езды. Я сорвала их резко, швырнула в угол комнаты, словно они обожгли меня, и посмотрела на обнажённую кожу.
Под ногтями — что-то тёмное.
Грязь? Или... кровь?
Сердце ухнуло вниз.
Нет. Я не убивала. Я не касалась его. Морикай бросил нож, не я.
Но он умер. Из-за меня. Разве это не то же самое?
Я резко поднялась, слишком резко, голова закружилась, мир качнулся, но я удержалась, добралась до умывальника, что стоял у стены. Плеснула водой в лицо — ледяной, обжигающей контрастом с горячими щеками, — но облегчения не принесло. Слёзы продолжали течь, смешиваясь с водой, и я не могла их остановить.
Взгляд снова упал на руки.
Кровь. Везде кровь. Под ногтями, на коже, въелась так глубоко, что никогда не смыть.
Я начала тереть руки — жёстко, отчаянно, ногти скребли кожу, вода становилась розоватой, но мне казалось, что недостаточно, что кровь всё ещё там, под кожей, въелась навсегда.
— Смыть... — бормотала я, и голос срывался на каждом слове. — Нужно смыть... там кровь... везде кровь...
Ногти впились глубже, и теперь это точно была моя кровь — тонкие струйки стекали по запястьям, окрашивая воду в ярко-алое, но я не могла остановиться, продолжала тереть, скрести, пытаясь добраться до того слоя кожи, что был чист.
Дверь распахнулась с таким грохотом, что я вздрогнула всем телом.
Обернулась сквозь пелену слёз и увидела Морикая — он стоял на пороге с кувшином воды в руках, и когда взгляд его упал на меня, лицо исказилось так, будто его самого ранили.
— Верена... — прошептал он, и голос был надломленным. — Боги, что ты...
Кувшин выпал из его рук, разбился о каменный пол с оглушительным звоном, осколки разлетелись во все стороны, но он не обратил внимания.
Бросился ко мне, схватил за запястья крепко, и я увидела его глазами то, что сделала: кожа на ладонях красная, ободранная, кровоточит в нескольких местах, где ногти прорвали защиту плоти.
— Что ты делаешь?! — голос его сорвался на крик. — Верена, прекрати! Немедленно!
— Кровь, — прошептала я, и слова выходили с трудом, словно я разучилась говорить. — Нужно смыть... там кровь... я не могу... не могу избавиться...
— Там нет крови! — он развернул мои ладони к свету, показал. — Смотри! Смотри на меня! Нет крови! Только твоя!
Я посмотрела, но не верила. Видела только алое, что растекалось по коже, капало на пол.
— Он умер, — выдохнула я, и слёзы хлынули снова, неостановимым потоком. — Морикай, он умер. У него дочь. Пять лет. Она ждёт его каждый день у окна, и он не вернётся, никогда не вернётся, и это... это из-за меня...
Голос сорвался на крик, дыхание участилось ещё больше, превратилось в панические всхлипы. Грудь сдавило так, что воздух не проходил, лёгкие горели, и мир поплыл перед глазами.