Страница 62 из 151
Дориан хлопнул в ладоши резко, и слуги хлынули из-за колонн. Десятки фигур в серых одеждах несли подносы, блюда, кувшины и начали расставлять на столах перед каждым гостем, быстро, слаженно, бесшумно.
Я посмотрела на стол перед собой, и дыхание сбилось.
Еда.
Её было много — блюда громоздились друг на друга, заполняли каждый сантиметр стола, и всё это было... неправильным
Фрукты, огромные, размером с кулак, переливались всеми цветами радуги, светились изнутри мягким, призрачным светом, пульсировали, будто внутри билось крошечное сердце. Один, похожий на яблоко, но синий, с серебристыми прожилками, двигался на блюде, медленно перекатывался, будто пытался сбежать.
Рядом лежало мясо. Куски розоватые, сочные, они лежали на золотых тарелках и медленно поднимались, опускались, словно дышали. От одного из них исходил пар, и в воздухе пахло чем-то пряным и дурманящим.
Дальше стояло блюдо с жуками.
Огромные, размером с ладонь, панцири их переливались изумрудным и золотым, они ползали по блюду, усики шевелились, лапки цокали по фарфору. Кто-то из фейри за соседним столом схватил одного, откусил голову, и хруст разнёсся по залу, громкий и отвратительный.
Я отвела взгляд, но наткнулась на следующее блюдо.
Черви.
Длинные, толстые, белые, они извивались в прозрачной желеобразной массе, ползали друг по другу, и от этого зрелища желудок подкатил к горлу, а во рту стало кисло.
— Разнообразие, правда? — Голос Элсорана прозвучал у самого уха, и я вздрогнула. — Отец любит удивлять гостей. Каждое блюдо особенное.
Азриан наклонился с другой стороны, и я почувствовала, как его рука легла на спинку моего стула, пальцы едва коснулись моего плеча.
— Попробуй вот это, — прошептал он и указал на блюдо с цветами, огромными, лиловыми, лепестки их были полупрозрачными, светились изнутри. — Лунные Лилии. Деликатес. Тают на языке. Но... — Пауза, усмешка. — Оставляют интересные ощущения.
Дориан поднял бокал и стукнул ножом по хрусталю. Звон разнёсся по залу, и музыка стихла, разговоры оборвались.
— За нашу гостью! — объявил он громко, и голос разнёсся под мраморными сводами. — За леди Верену! За её смелость! За её... выносливость!
Зал взорвался. Бокалы поднялись, звякнули друг о друга, фейри пили и смеялись, а музыка заиграла снова — громче, веселее, быстрее.
Дориан повернулся ко мне, и его рука легла на мою, направила к ножу.
— Ешь, дорогая, — произнёс он мягко. — Не стесняйся. Всё здесь для тебя.
Я взяла нож. Пальцы дрожали, когда поднесла лезвие к мясу на своей тарелке и коснулась.
Мясо завизжало.
Высоко, пронзительно, звук был почти человеческим, почти детским, и он пронзил уши, прошёлся по позвоночнику ледяными пальцами, заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Желудок скрутило так резко, что я почувствовала, как кислота вновь поднялась к горлу, обожгла, и на секунду подумала, что меня вырвет прямо здесь, при всех, на этот чёртов стол.
Я отдёрнула руку. Нож выпал, звякнул о золотую тарелку.
Фейри за столом взорвались смехом — громким, раскатистым, он покатился волной, смешался с музыкой.
— Смотрите!
— Она испугалась!
— Смертные такие нежные!
— Наверное, думала, еда у нас мёртвая!
Дориан тихо рассмеялся и наклонился ближе.
— Всё в порядке, милая, — прошептал он, и в голосе слышалась насмешка, мягкая и жестокая одновременно. — Это нормально. Еда у нас живая. Свежая. Только что... приготовленная. Так вкуснее. Ты привыкнешь.
Он взял мой нож, отрезал кусок — мясо завизжало снова, дёрнулось, забилось на тарелке, — наколол на вилку и поднёс к моим губам.
— Открой рот, — приказал мягко, но в голосе слышалась сталь. — Съешь сейчас или все здесь подумают, что ты отказываешь Королю. А это...
Пауза, глаза сузились.
— Это проигрыш, дорогая. Помнишь?
Я посмотрела на вилку, на кусок мяса, всё ещё слегка дрожавший, пульсировавший, потом на Дориана, и губы мои разжались сами — против воли, против желания, открылись, потому что выбора не было.
Он вложил кусок мне в рот.
Вкус взорвался на языке — сначала сладковатый, почти медовый, даже приятный, но потом металлический привкус растёкся по рту, осел на нёбе, смешался с чем-то горьким, отвратительным. Текстура была тёплой, мягкой, и я чувствовала, как мясо двигается на языке, пульсирует, сжимается, будто крошечное сердце билось прямо у меня во рту.
Желудок скрутило так резко, что на секунду мир поплыл перед глазами, и я зажмурилась, заставила себя прожевать — медленно, через силу, каждое движение челюсти отдавалось волной тошноты, — и проглотила.
Дориан погладил мою щеку, и прикосновение было нежным, почти ласковым.
— Хорошая девочка, — прошептал он довольно. — Продолжай. Всю тарелку. Не останавливайся.
Мой взгляд метнулся через стол — отчаянно, ища хоть каплю поддержки, хоть что-то, удержавшее бы от срыва.
Морикай сидел неподвижный, как статуя. Серебряные глаза смотрели на меня и в них плескалась такая ярость, такое бессилие, такая боль, что сердце сжалось, заболело где-то под рёбрами.
Он видит. Видит, как я ем эту мерзость. Как я сижу между его сыновьями. Как я в ошейнике, как животное.
Что-то в груди разорвалось, и слёзы жгли глаза, но я не дала им пролиться, отвела взгляд, посмотрела на свою тарелку, и пальцы дрожали, когда взяла вилку снова.
Пять ночей. Это только начало. Справишься.
Я посмотрела на стол — весь, от края до края, — пытаясь найти хоть что-то, выглядевшее нормально, хоть что-то, что можно было съесть без содрогания.
Ничего.
Всё было странным, живым, неправильным.
Дыхание участилось и стало рваным, и я сжала край стола, чувствуя, как пальцы немеют, как мир начинает плыть перед глазами.
Элсоран положил руку мне на плечо, лёгкую, но ощутимую, и я вздрогнула от неожиданности.
— Не бойся, — прошептал он, и голос был мягким, почти успокаивающим. — Всё это съедобно. Даже для смертных. Просто... непривычно.
Азриан с другой стороны наклонился, и его пальцы скользнули по моей руке, лежавшей на столе.
— Начни с чего-то простого, — посоветовал он. — Вот, например.
Он указал на блюдо с фруктами, светившимися мягким светом.
— Звёздные Плоды. Сладкие, приятные, почти как ваши человеческие ягоды.
Я посмотрела на фрукт, который он взял и протянул мне, — маленький, голубой, светящийся, — и пальцы мои дрожали, когда взяла его.