Страница 140 из 151
Глаза сфокусировались. Повернулись на меня.
И я увидела в них ужас.
Абсолютный и безграничный. Он затопил серебро, превратил его в зеркало кошмара.
— Ты.
Слово вырвалось хриплое, надломленное, полное обвинения.
Он попытался отползти, оттолкнуться от меня, как будто я была воплощением того предательства, что убило его. Но мышцы не слушались — атрофированные после тысячелетий неподвижности, они дрожали, отказывались работать. Тело было слабым, руки подгибались.
Попытка встать была жалкой. Он перевернулся на бок, попытался подняться на четвереньки, но ноги не работали, безвольно волочились по камню.
И тогда крылья взорвались движением.
Огромные, чёрные, они распростёрлись во всю ширину катакомб и забились с такой яростью, что воздух завыл. Перья скребли по полу, ударялись о стены, ломались с сухим хрустом. Они закружились в воздухе, как пепел после пожара.
Порыв ветра от взмахов заставил факелы затрепетать. По коже побежали мурашки — не от холода, а от чистой, необузданной ярости, что исходила от него волнами.
Связь между нами пульсировала и металась.
— Почему?!
Голос сломался на крике, полном такой боли, что стены задрожали.
— Ты меня предала! Говорила, что любишь! А потом нож! Холодная сталь! Прямо в сердце!
Рука метнулась вперёд резко, пальцы сжались вокруг пустого воздуха.
Тьма взорвалась вокруг него — чёрные щупальца закружились, заскользили по стенам, залезли в углы. Температура упала так резко, что дыхание превратилось в пар.
Но вдруг он замер. Тело застыло на четвереньках. Голова резко дёрнулась влево — туда, где всегда была тяжесть.
Каменное крыло.
Проклятое, мёртвое. То, что тянуло вниз каждую секунду последние столетия его жизни, превращало полёт в пытку.
Но сейчас тяжести не было. Крыло двигалось легко, свободно, живо.
Морикай медленно, очень медленно повернул голову ещё сильнее.
Левое крыло раскрывалось. Чёрные перья блестели в свете факелов, переливались, как отполированная сталь. Мышцы под кожей двигались плавно, без скрежета, без боли.
Живое.
Абсолютно, невозможно, чудесно живое.
— Что...
Голос оборвался, не в силах закончить мысль.
Рука метнулась назад. Дрожащие пальцы коснулись основания крыла — там, где раньше камень врастал в плоть.
Под пальцами была тёплая кожа. Мягкие перья. Живая плоть.
Крыло дрогнуло под прикосновением. Откликнулось. Чуть сложилось, потом инстинктивно распахнулось снова.
Морикай ахнул. Звук вырвался сам — нечто среднее между смехом и рыданием.
Он развернулся. Резко сел на пол. Неловко вытянул левое крыло вперёд, обхватил его обеими руками.
Пальцы скользили по перьям — проверяя, ощупывая, не веря.
— Это невозможно...
Голос дрожал.
— Столетия камень. Мёртвое. Проклятое. Я чувствовал, как оно умирает каждый день. Как холод поднимается выше, захватывает плечо, спину. Я знал, что скоро... как Кориан... стану статуей...
Крыло распахнулось на полную ширину. Взмахнуло — один раз, мощно. Порыв ветра прокатился по катакомбам, заставив факелы едва не погаснуть.
Второй взмах.
Третий.
Идеальная симметрия. Оба крыла двигались в унисон, как и должно было быть, как было когда-то, тысячи лет назад.
Морикай застыл, глядя на них.
И слёзы потекли по щекам беззвучно и неудержимо.
— Как... кто...
Голос сломался.
Он поднял взгляд на меня, и в серебряных глазах была растерянность, боль, надежда — всё одновременно.
— Ты? Это ты сделала?
Я не успела ответить.
Морикай рухнул обратно на четвереньки. Тело затряслось — не от ярости, а от чего-то другого. Облегчение, шок, боль, что наконец может вырваться наружу.
— Я был мёртв, — голос был надломленным, полным ужаса. — Знаю, что был. Чувствовал, как нож входит, как холодная сталь разрезает плоть, пронзает сердце. Видел твоё лицо, слышал твои слова. Потом темнота. Абсолютная, бесконечная, холодная. Я думал, это ад, загробный мир, что я проснулся там, где ты убиваешь меня снова и снова, вечно, без конца...
Голос надломился ещё сильнее, превратился почти в шёпот.
— Думал, это моё наказание за то, что любил слишком сильно, за то, что поверил.
Он посмотрел на крыло, потом на меня.
— Но крыло... оно живое, исцелённое, совершенное. Это... это невозможно в аду. В аду не бывает чудес. В аду не бывает исцеления.
Руки безвольно опустились. Он сел на пол тяжело, обхватил голову ладонями, зарылся пальцами в волосы.
— Я не понимаю. Не понимаю, что происходит, где я, что реально, а что иллюзия. Может, я всё ещё в клетке? Может, это новая пытка? Показать мне то, чего больше всего хочу, а потом забрать снова?
Слёзы не останавливались, стекали между пальцев, капали на пол. Он плакал, будто внутри прорвало плотину, что держалась тысячелетия, сдерживала океан боли.
Связь между нами металась, дёргалась, вибрировала от эмоций. Я чувствовала каждую — страх, надежду, боль, любовь, ненависть, всё перемешалось в хаотичный водоворот.
Я сделала шаг вперёд медленно, осторожно, как подходят к раненому животному.
— Морикай...
Он вздрогнул, отшатнулся, но не встал. Смотрел на меня снизу вверх, и в глазах была такая боль, что сердце разрывалось.
— Не подходи, — голос был полон отчаяния. — Пожалуйста, не подходи ближе. Я не... не могу. Не знаю, что реально, а что нет. Ты выглядишь как она, как та, что я любил больше жизни. Говоришь как она, двигаешься как она. Но она убила меня. Вонзила нож в сердце, когда я был беззащитен, когда опустил все стены, когда отдал ей всё.
Голос сломался окончательно, превратился в хрип.
— Обняла. Сказала, что любит. Поцеловала так нежно, будто я — весь её мир. Я поверил. Отдал ей всё. Опустил защиту. А потом холодная сталь. Прямо в сердце. Я смотрел ей в глаза и видел... ничего. Пустоту.
Он закрыл лицо руками.
— Я любил так сильно, что готов был умереть за неё без колебаний, без сожалений. И умер от её руки. Это самая жестокая шутка богов, какую только можно придумать. Самое идеальное наказание за гордыню, за то, что посмел поверить в счастье.
Я больше не выдержала.
Сорвалась с места, бросилась вперёд, не думая о последствиях. Упала на колени рядом с ним, обхватила за шею обеими руками, прижалась всем телом.
— Это была не я!
Крик вырвался сам — отчаянный, надломленный.