Страница 135 из 151
Метка на запястье пульсировала всё ярче, тянула меня вперёд, в центр зала пока я увидела его.
Тюрьма висела выше остальных, цепи, державшие её, были толще, темнее, оплетены рунами, пульсировавшими красным.
Внутри — серебряное облако.
Эфемерное, клубящееся, оно металось из стороны в сторону, ударялось в прутья, отскакивало, замирало на мгновение, а потом возобновляло бесконечный цикл.
Я устремила на него взгляд, и метка на запястье вспыхнула так ярко, что боль пронзила руку от кончиков пальцев до плеча.
Откликнулась.
— Морикай, — прошептала я дрожащим, надламывающимся шёпотом.
Это он.
Десять тысяч лет ждала этого момента. Десять тысяч лет искала способ добраться сюда, до этого проклятого места, чтобы забрать его обратно.
Руки дрожали, когда я достала кинжал — клинок поймал тусклый свет факелов, отразил его холодным блеском.
Боль вспыхнула острая, но я едва почувствовала её — всё внимание было приковано к крови, потёкшей из раны алой струйкой, живой, тёплой. Она капала на холодный каменный пол, и там, где падала, камень дымился, шипел, будто отторгал прикосновение жизни в этом мёртвом месте.
Я подняла окровавленную руку высоко над головой, и магия откликнулась немедленно — изумрудная волна силы подхватила кровь, направила её вверх, к клетке, к цепям, державшим его душу в плену.
Результат был мгновенным.
Цепи задымились, зашипели так громко, что грохот прокатился по залу эхом, и руны на них вспыхнули — сначала красным, потом белым, а затем взорвались тысячами искр, рассыпавшихся в воздухе и погасших, не долетев до пола.
Серебряный свет внутри темницы дрогнул всем своим эфемерным телом, заметался сильнее, отчаяннее, будто почувствовал, что что-то меняется.
Цепи лопнули одна за другой с грохотом, заставившим стены задрожать, и рассыпались серой, мёртвой пылью, что повисла в воздухе облаком и медленно осела на пол, как прах забытых веков.
Дверца распахнулась с таким грохотом, что я инстинктивно зажмурилась, защищаясь от звука, прокатившегося по залу и множившегося, отражаясь от костяных стен.
Серебряный призрак тотчас рванулся к выходу, словно в нём проснулся инстинкт бегства, спавший тысячелетия. Он метнулся из тюрьмы, хаотично закружился в воздухе, и я видела, как он пульсирует, дрожит, пытается понять, где верх, где низ, где свобода.
— Нет! — вскрикнула я, и голос эхом ударился о стены. — Не туда!
Я высоко над головой подняла улавливатель душ, и дым выходящий из курильницы почувствовал душу.
Потянулся к ней, словно живые щупальца, обвил серебряный свет со всех сторон, и я принялась читать заклинание — слова на древнем языке, связывавшие живых и мёртвых, слова, выученные мною наизусть за тысячелетия поисков.
Мой голос вырывался ровно, твёрдо, хотя внутри всё дрожало от страха — что не успею, что он вырвется, что потеряю его снова.
Серебряный свет заметался отчаяннее, бился в дымовых путах, и на секунду мне показалось, что внутри его мелькнуло что-то похожее на лицо — резкие черты, глаза, распахнутые в ужасе.
— Прости, — выдохнула я, не прерывая заклинания. — Прости, любимый. Это единственный способ.
Дым сжался сильнее, неумолимо, и начал втягивать душу к ладану — плавно, спиралью.
Серебряный свет уменьшался с каждой секундой, таял, исчезал в резных отверстиях цилиндра, словно всасываемый внутрь жадным ртом.
Я видела, как он сжимается, как последние проблески отчаянно цепляются за воздух, не желая отпускать свободу, но дым был сильнее, безжалостнее.
Последняя частица серебра исчезла в отверстии с едва различимым вздохом — почти неслышным, но таким явственным в мёртвой тишине зала, что я услышала его всей кожей.
Я неспешно опустила жезл, прижала к груди обеими руками так крепко, что костяшки пальцев побелели, и ладан раскачивался на цепочке, позвякивал еле слышно, как колокольчик, звонящий по умершим.
Облегчение разлилось по телу волной — тёплой, головокружительной, оно подкосило колени, и я едва удержалась на ногах.
Сделала.
Теперь осталось только одно — выбежать отсюда, вернуться к вратам, к Кейлану, державшему проход изо всех сил, и всё закончится.
Я развернулась к выходу, ступила вперёд, и на губах появилась слабая улыбка — измученная, но настоящая.
Почти.
Почти свободна.
И в этот момент воздух в зале изменился.
Стал тяжелее, плотнее, будто весь кислород испарился, заменённый чем-то вязким, оседавшим в лёгких и не дававшим вдохнуть.
Холод пополз по коже — не от царства мёртвых, а другой, живой, осознанный. Тяжесть чужого взгляда уперлась мне в лицо, давила невидимым грузом.
Я замерла на полушаге. У входа в зал стояла фигура.
Высокая. Облачённая в доспехи из чёрного металла, поглощавшего свет вокруг. Шлем скрывал лицо, но сквозь прорези виднелись глаза — зелёные, яркие. Что устремились на меня с насмешкой.
Фигура двинулась в зал. Сапоги ударили по камню с гулким звуком.
Свет факелов высветил герб на нагруднике — два переплетённых шипа, обвивающих розу.
Мой герб.
Руки поднялись к шлему, сняли его плавно, почти лениво.
Лицо открылось — резкое, красивое, с глазами, которые я знала слишком хорошо.
Дориан.
Холодный ток прошёл вдоль позвоночника.
— Так-так-так, — голос разлился по залу неспешно, тягуче, как мёд, сладкий и ядовитый. — И кто это у нас тут такой?
Он сделал шаг ближе, и в руке материализовался меч — чёрный, лезвие светилось красным.
— Человеческая потаскуха, узурпировавшая мой трон и моё королевство, — продолжил он, и на губах играла холодная, хищная улыбка. — Пришла за мёртвым любовником? Как трогательно.
Взгляд скользнул на жезл в моих руках.
— Отдай его мне, Верена, — сказал он едва слышно. — И я позволю тебе уйти.
Я сжала жезл крепче.
— Никогда.
Дориан вздохнул.
— Жаль. Значит, ты тоже умрёшь.