Страница 134 из 151
— Морикай, — вырвался вопль.
— Иди, Верена. Спаси меня. Того, кто ждёт.
Последнее, что я увидела, — серебряные глаза, полные любви.
Потом он исчез.
Дом вокруг меня задрожал, стены начали таять, растворяться в тумане. Исчезли окна, потолок, пол под ногами.
— МОРИКАЙ! — закричала я в никуда. — ЭЙРОН!
Но ответа не было.
Мир вспыхнул белым светом, ослепительным, он поглотил всё — дом, горы, семью, счастье.
И когда свет погас, я снова стояла на мосту, одна, в сером тумане, над чёрной рекой.
Я упала на колени и завыла — долго, надрывно, как раненый зверь, потерявший всё.
Руки обхватили живот — пустой, плоский, мёртвый.
Лира. Эйрон. Морикай.
Всё, что у меня могло бы быть.
Всё, что я потеряла.
Я рыдала так сильно, что не чувствовала ничего, кроме боли — абсолютной, всепоглощающей, она разрывала меня на части изнутри, и я не хотела вставать, не хотела двигаться дальше, хотела просто лечь здесь, на этих холодных камнях, и позволить серому туману поглотить меня.
Не знаю, сколько времени провела так — минуты, часы, может быть, вечность. Здесь, в царстве мёртвых, время текло иначе, оно растягивалось и сжималось, пульсировало в ритме несуществующего сердца мира, и секунда могла длиться годами, а годы проходить за мгновение.
Но боль не утихала.
Она просто была, огромная и тяжёлая, она сидела на груди, давила, не давала вдохнуть.
И тогда я услышала голос.
Далёкий, искажённый, как доносился сквозь толщу воды или несколько слоёв ткани.
— Верена!
Я не пошевелилась, просто продолжала сидеть, обхватив себя руками.
— ВЕРЕНА!
Громче, ближе, отчаяннее.
Я медленно подняла голову, посмотрела в сторону, откуда пришла — туда, где далеко-далеко мерцал портал обратно в мир живых. Он начал сужаться — края затягивались серым туманом, становились меньше, меньше, словно врата закрывались.
У меня осталось совсем мало времени.
— ВЕРЕНА, БОГИ ТЕБЯ РАЗДЕРИ!
Кейлан.
Его голос прорвался сквозь туман, сквозь пелену боли, и в нём звучала ярость, отчаяние, усталость.
— Я НЕ МОГУ ДЕРЖАТЬ ПРОХОД ВЕЧНО! СЛЫШИШЬ?! ВРЕМЯ УХОДИТ!
Реальность начала возвращаться медленно, по крупицам.
Кейлан, врата, Морикай.
Живой Морикай.
— ВЕРЕНА! — крик стал громче, надрывнее. — Я НЕ ПРОДЕРЖУСЬ! ТЬМА ПОЖИРАЕТ МЕНЯ! ЕСЛИ НЕ ВЕРНЁШЬСЯ СЕЙЧАС — ОСТАНЕШЬСЯ ТАМ НАВСЕГДА! ВРАТА ЗАХЛОПНУТСЯ!
Я поднялась на ноги — тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.
Побежала.
Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась — горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.
Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!
Храм впереди становился чётче — массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.
Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.
Он там. Морикай.
Я вбежала в храм и замерла.
***
Внутри царила тишина, наполненная чем-то тревожным. Звуки доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.
Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны — древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.
Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее — плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.
Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.
Клетки.
Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой — душа.
Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.
Некоторые души горели — призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь — серебряная, призрачная — лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.
Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.
Но отпустить — значит исчезнуть.
И они не могли.
Не хотели.
Предпочитали вечную агонию небытию.
Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри — бледно-жёлтый сгусток дыма. Пленник.
Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.
Мир взорвался.
Видение хлынуло в меня в тот же миг — яркое, живое, болезненное.
Я больше не была собой.
Я стала им — мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной — женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.
Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.
Я забрал кошелёк, побежал прочь. А потом — темнота.
И я снова в переулке, нож в руке, и женщина умоляет, и я убиваю её вновь, слышу вопль, вижу кровь, чувствую вину, пожирающую изнутри, но не могу остановиться.
Опять. И опять. И опять. Бесконечно повторяя.
Я отдёрнула руку с воплем, и видение оборвалось и меня отпустило.
Я упала на колени, тяжело дыша, и руки дрожали так сильно, что не могла сжать их в кулаки.
— Боги, — выдохнула я. — Это... Чистилище.
Это было настоящее чистилище.
Я поднялась, вытерла холодный пот со лба, и заставила себя идти дальше, не касаясь больше темниц, не глядя на страдания внутри.