Страница 131 из 151
Неожиданно, резко — словно камень дёрнулся под ногой, ушёл в сторону. Я взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, но мир уже проваливался.
Свет вновь взорвался вокруг — золотой, тёплый, он поглотил всё за мгновение. И когда я открыла глаза, мост исчез, а я оказалась в доме.
***
Маленький, уютный, деревянные стены из светлого дерева, потолок с толстыми балками, из которых свисали связки сушёных трав. Их запах смешивался с ароматом чего-то вкусного, варившегося в котле над очагом — тушёное мясо с овощами и травами.
Окно было распахнуто настежь, лёгкий ветерок шевелил занавески, и сквозь проём лился мягкий, золотистый свет, он играл на деревянном полу, ложился на мебель тёплыми квадратами. За окном виднелись горы — высокие, величественные, их вершины терялись в облаках, а склоны поросли густым лесом, шумевшим на ветру.
Тишина, спокойствие, мир.
Я посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Пальцы держали тонкую, серебряную иглу и я поняла, что вышиваю.
Передо мной на коленях лежала ткань, натянутая на деревянные пяльцы, и на ней был почти законченный узор — цветы, переплетённые изящными лозами, изумрудные и серебряные нити сплетались в сложный, красивый рисунок, который я не помнила, как начала, но который казался знакомым.
Я сидела в кресле у окна, мягком, удобном, с потёртыми подлокотниками. На мне было простое платье — серое, из мягкой ткани, без украшений, но чистое, уютное. Волосы распущены, падали на плечи волнами.
Зелёные. Всё ещё зелёные.
Цвет бури из Крылатых Пиков.
Я растерянно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь, что происходит. Дверь распахнулась с лёгким скрипом петель, и в дом вошёл юноша.
Шестнадцать лет, может, семнадцать. Высокий на голову выше меня, стройный, с широкими плечами, но всё ещё с той угловатостью подростка, который ещё не до конца вырос в своё тело, не набрал мышечной массы взрослого мужчины. За спиной — крылья. Огромные, чёрные, как сама ночь, перья блестели на солнечном свету, отливали синим и фиолетовым, крылья фейри.
Крылья, как у Морикая.
Его волосы были белые, как первый снег, как мои когда-то, они падали на лоб беспорядочными прядями, немного растрёпанные от ветра и леса. Глаза — голубые, яркие, как летнее небо в полдень, они глядели на меня с теплом, с радостью, с той безусловной любовью, которая бывает только у детей к родителям.
В руках у юноши была добыча: два крупных кролика, подвешенных за лапы, и связка серебристой и ещё свежей рыбы.
— Матушка! — звонко, весело. — Сегодня был славный улов! Посмотри, какие кролики попались! И рыбу поймал в ручье за восточным склоном — она там прямо кишит, представляешь? Думаю, завтра снова схожу.
Он закрыл дверь ногой, прошёл к столу лёгкой, уверенной походкой, положил добычу на деревянную поверхность, и крылья за спиной шевельнулись, чуть расправились, словно от гордости за свой улов.
Развернулся ко мне, и улыбка стала ещё шире, глаза сияли.
— Хватит на неделю, если засолим и закоптим. Что скажешь, мам?
Мам.
Слово ударило в грудь с силой молота.
Я не могла дышать, пошевелиться.
Просто сидела в кресле, и игла выпала из пальцев, упала на пол с тихим звоном, покатилась к его ногам.
Это не может быть правдой.
Юноша нахмурился, подошёл ближе, и я услышала, как скрипят половицы под его шагами, услышала шелест крыльев. Он присел на корточки рядом с креслом, устремил на меня взгляд с беспокойством, и я увидела, как брови сдвинулись, как в голубых глазах мелькнула тревога.
— Матушка? — тон стал тише, мягче. — Ты в порядке?
Он положил тёплую, мозолистую ладонь на моё колено.
— Опять голова болит? — он наклонил голову, изучая моё лицо. — Я же говорил тебе, не нужно так много вышивать. Устаёшь. Пойдём, я заварю тебе чай из ромашки, как ты любишь.
Я глядела на него — на лицо молодое, полное жизни и заботы, на глаза, глядевшие на меня так, будто я была центром его мира.
На сына.
Моего сына.
Того, кого убили в моей утробе, когда близнецы разорвали меня на части в покоях Дориана.
Того, кто никогда не родился.
Влага, которой я думала уже не осталось, хлынула сама — горячая, неудержимая, она полилась по щекам потоками, и я не могла её остановить.
— Матушка! — юноша вскочил на ноги, схватил меня за плечи, и в его словах зазвучала паника. — Что случилось?! Ты плачешь! Тебе больно?! Где?!
Он оглянулся через плечо, к двери, повысив тон.
— Сейчас, я позову отца, он...
— Отца? — слово вырвалось хрипло, надломлено, сквозь рыдания.
Юноша кивнул быстро, и белые волосы упали на лоб.
— Да! Он в мастерской, чинит крышу амбара. Сейчас приведу!
Он развернулся, побежал к двери, распахнул её настежь, и крикнул в сторону леса:
— Отец! Отец, иди скорее! С матушкой что-то не так!
Я слышала ответный крик — далёкий, обеспокоенный, мужской, знакомый, от которого внутри всё сжалось ещё сильнее.
Потом — шаги. Быстрые, тяжёлые, приближающиеся.
И в дверь вошёл он.
Время остановилось.
Морикай.
Высокий, широкоплечий, мощный, каким я помнила его. Чёрные крылья сложены за спиной, перья блестели на солнце. Волосы — тёмные, почти чёрные, — растрёпаны ветром и работой, несколько прядей прилипли ко лбу от пота. На нём была простая рубашка, расстёгнутая у горла, рукава закатаны до локтей, открывая мускулистые предплечья, на руках — следы работы, пыль от дерева, мозоли на ладонях.
Серебряные глаза — те самые, которые я видела последний раз десять тысяч лет назад перед тем, как он превратился в камень, — устремились на меня с беспокойством, с любовью, с той нежностью, которую я думала забыла.
— Верена? — знакомый, любимый тон обволок меня теплом. — Что случилось?
Он пересёк комнату тремя быстрыми шагами, опустился на колени передо мной — так же, как наш сын секунду назад, — и взял моё лицо в ладони.
Большие пальцы смахнули влагу с щёк, и прикосновение было нежным, от которого я закрыла глаза, и меня захлестнула новая волна рыданий.
— Любимая, — выдохнул он дрожащим шёпотом. — Скажи мне. Что болит? Где?
Я открыла глаза, посмотрела на него сквозь пелену капель.
Лицо, которое любила больше жизни. Глаза, в которых тонула. Руки, державшие меня так, будто я была самым драгоценным, что у него было.
— Ты... — срыв, и я не могла продолжить.
Морикай нахмурился, обернулся к сыну, стоявшему рядом с растерянным и испуганным видом.
— Эйрон, принеси воды. И ромашку.
Эйрон.
Имя пронзило.