Страница 119 из 151
Глава 17
Зуд начался как шёпот смерти.
Тихий, настойчивый, будто костлявые пальцы скользнули по внутренней стороне запястья — там, где кожа тонкая, где вены просвечивают зелёными нитями под бледностью, где когда-то жила метка, а потом десять тысяч лет была мёртвой.
Я повернулась на бок, сбрасывая руку с подушки. Шёлк простыни был прохладным под щекой, пах лавандой и чем-то более тяжёлым — мускусом, потом, остатками ночных утех, что не приносили ничего, кроме забвения на несколько часов.
Зуд усилился, стал жгучим, требовал внимания, и пустота внутри меня — там, где когда-то билось сердце, — дрогнула.
Глаза распахнулись.
Потолок, резные балки из тёмного дерева. Утренний свет, пробивающийся сквозь тяжёлые изумрудные занавеси, превращал комнату в подводное царство — зелёное, мерцающее, холодное, как моя душа.
На сгибе локтя горело.
Я неспешно подняла руку, точно боялась, что движение разрушит иллюзию, поднесла к лицу, и дыхание оборвалось. Тонкие линии светились под кожей — яркие, пульсирующие, живые. Кружева тьмы и света переплетались в узор, что я помнила наизусть, видела каждую ночь последние десять тысячелетий в кошмарах.
Метка.
Его метка.
Защитный узор, нарисованный Морикаем на моей коже в последнюю ночь, когда мир ещё был целым, когда я ещё была способна любить, когда во мне ещё жило что-то кроме пустоты и ярости.
Печать, что погасла в тот день, когда Двор Тьмы пал.
Почему она вернулась сейчас?
Осторожно, боясь спугнуть призрак, я провела пальцами по узору. Кожа под ним была горячей, почти обжигающей, и прикосновение отдалось волной тепла, прокатившейся от запястья к локтю, к плечу, и осевшей в груди тяжёлым камнем.
Живая.
Метка была живой.
В груди вспыхнула надежда — нет, я похоронила надежду тысячелетия назад в подземелье рядом с его статуей, — но нечто похожее, опасное, разрушительное
прорастало. То, что могло сломать меня снова, если я позволю.
Я отрицательно качнула головой сама себе — движение механическое, привычное, как тысячи раз за эти годы в разговорах с пустотой. Но кожа зудела невыносимо, будто тысячи муравьёв кусали изнутри. Я отчаянно царапала её ногтями, оставляя красные полосы, но зуд шёл из самой магии.
— Верена? — слева раздался обеспокоенный голос.
Золотоволосый фейри приподнялся на локте, протянул руку к моему плечу, и одновременно, с другой стороны, темноволосый сонно прижался ближе, ладонь скользнула по моей обнажённой груди собственнически, его бедро накрыло моё под шёлковой простынёй.
Тепло окружало с обеих сторон — две фигуры, две пары рук, прикосновения, что должны были успокаивать, дарить близость.
Но я чувствовала только холод.
Холодную, абсолютную пустоту там, где когда-то жило что-то живое.
— Моя королева, что случилось? — золотоволосый склонился ближе, и его дыхание коснулось моей шеи.
— ВОН! — крик вырвался прежде, чем я успела сдержаться, и слово эхом отразилось от высоких потолков спальни. — Оба! Сейчас же! ВОН!
Я не ждала, пока они поймут, не давала времени на вопросы.
Из ладони взорвалась сила — изумрудная волна магии весны хлынула по простыням, и из воздуха мгновенно вырвались лозы, обвили их лодыжки крепко и жёстко швырнули обоих с кровати на пол.
Испуганные вздохи, стук тел о мрамор, топот босых ног, спешащих к двери.
Хлопок и тишина.
Я же сорвалась с места, на бегу схватила халат, набросила на плечи, даже не завязывая, и босиком побежала через комнату к стене. К гобелену с вышитыми оленями.
Рванула ткань в сторону, прижала ладонь к камню. Магия откликнулась, разлилась под стеной, и камень растаял, открывая тёмный проход. Крутые ступени вели вниз. Босые ноги находили их автоматически — я проходила этот путь каждый день за всё это время.
Воздух становился холоднее, сырой, давящий, он оседал в лёгких тяжестью, застревал в горле комом. Пах старой землёй и чем-то сладковатым, тошнотворным — ладаном, горевшим здесь столетиями, кровью, въевшейся в белый мрамор намертво, и временем, застывшим в этих стенах, где само понятие движения потеряло смысл.
Внизу вспыхнул свет — не от факелов, а от самой магии, что я вплела в руны когда-то давно.
Предо мной раскрылось святилище: круглый зал, вырубленный в скале глубоко под дворцом. Белый мрамор пола был покрыт рунами, что я нанесла своей кровью, своей болью, своими молитвами, которые никто никогда не услышал.
И в центре стояла статуя.
Серая, каменная, мёртвая. Морикай на коленях, руки протянуты вперёд. Лицо его застыло в агонии — губы приоткрыты в беззвучном крике, а глаза, даже каменные, смотрели прямо на вход, на меня, всегда только на меня.
Я замерла на пороге, тяжело дыша, и воздух вырывался хрипло, царапал горло изнутри.
Посмотрела на руку — узор пульсировал под кожей ритмично, раз, два, три, как сердце, больше не бившееся в его груди.
Потом перевела взгляд на статую.
— Нет, — прошептала я, и речь эхом отразилась от каменных стен, вернулась ко мне насмешкой. — Это не может быть правдой.
Шагнула вперёд неуверенно, боясь приблизиться и разрушить то, что могло оказаться всего лишь иллюзией, жестокой насмешкой разума.
Ещё шаг, и мрамор был холодным под босыми ногами, каждое прикосновение отдавалось ледяным уколом.
Ещё один, и тишина звенела в ушах так громко, что я слышала собственное сердцебиение.
Дошла до статуи, и колени подогнулись сами — я не решала упасть, просто вдруг оказалась на полу перед ним, как тысячу раз до этого, как каждый день последние десять тысячелетий.
Протянула руку, дрожа всем телом, точно боялась, что одно неверное движение погасит печать, вернёт всё обратно в мёртвое молчание, длившееся так долго.
Пальцы предательски дрожали, но я заставила их двигаться, заставила преодолеть последние дюймы.
Коснулась каменной ладони.
Холод ударил мгновенно — пронзил от кончиков пальцев до самого сердца, разлился по венам ледяной волной, заставившей содрогнуться. Абсолютный, мёртвый, безжизненный холод, известный мне наизусть.
Как всегда.
Ничего не изменилось, камень оставался камнем — твёрдым, неподвижным, равнодушным к моим прикосновениям, к моим слезам, к моей боли.
Но метка вспыхнула при прикосновении так ярко, что я зажмурилась.