Страница 118 из 151
По телу Дориана у подножия трона — бледному, опустошённому, с разорванным горлом.
По мне — голой, в крови с головы до ног, с короной из живых шипов и роз, сидящей на троне Весеннего Двора среди всего этого кошмара. По армии мертвецов всё ещё стоящих по периметру.
Выражение его лица не изменилось. Ни один мускул не дрогнул. Но я видела, как на секунду сузились глаза. Как напряглись плечи под доспехами.
Взгляд короля двинулся дальше — к центру зала, к возвышению из белого мрамора, окрашенного кровью, к серой фигуре, что стояла на коленях с протянутыми руками.
К статуе.
Я видела, как что-то дрогнуло в серебряных глазах — что-то живое пробилось сквозь ледяную кору на секунду, прежде чем он снова взял себя в руки.
Боль.
Потом медленно, словно каждое движение давалось с усилием, он шагнул вперёд через кровь и тела, через обломки рухнувшего зала. Воины остались на месте — никто не последовал за королём.
Сапоги оставляли следы в крови, плащ волочился по мрамору, собирая красные пятна, но он не смотрел по сторонам. Только вперёд на сына.
Когда дошёл до возвышения, остановился у подножия и посмотрел вверх на серую фигуру. Молчание тянулось вечность — тяжёлое, наполненное непроизнесёнными словами, что никогда уже не будут сказаны.
Потом поднялся по ступеням, словно поднимался не на три ступени из мрамора, а на гору, что давила на плечи невыносимым грузом.
Встал перед статуей и протянул руку — медленно, почти неуверенно, что было странно видеть у такого могущественного существа. Пальцы коснулись каменной щеки, скользнули вниз к застывшим губам.
Холодный камень. Мёртвый.
Рука дрогнула, пальцы сжались в кулак, потом медленно разжались.
Он обошёл статую, изучая каждую деталь — протянутые руки, клинок в груди, лицо, застывшее в боли, — остановился сзади и посмотрел на каменные крылья.
На проклятие, что он сам наложил когда-то в гневе.
Рука поднялась, легла на мёртвый камень и замерла там в безмолвном признании вины.
Потом обошёл обратно, встал перед лицом сына и посмотрел в каменные глаза, что смотрели мимо него — на трон, на меня, на того, кого он любил в последние мгновения жизни.
Наклонился ближе, прижал лоб к холодному камню лба статуи и закрыл глаза. Губы шевельнулись беззвучно — слова, что никто не услышал, молитва или прощание, что пришло слишком поздно.
Постоял так долгую минуту, потом отстранился, выпрямился, и лицо снова стало каменной маской.
Сошёл с возвышения, развернулся и посмотрел на меня через зал — серебро в серебро, холод в пустоту.
Он изучал меня долго и молча: смертную девушку, сломленную и истекающую кровью, коронованную шипами, сидящую на троне среди моря трупов. Убийцу Дориана. Новую королеву. Или, может быть, просто ту, кого любил его сын.
Медленно кивнул — один раз, едва заметно, и жест был полон уважения, признания, понимания того, что здесь произошло.
Потом развернулся и размеренно пошёл к выходу держа спину неестественно прямо. У порога остановился, обернулся через плечо и посмотрел на статую в последний раз.
— Я не желал ему смерти, — голос прозвучал тихо, но разнёсся по залу гулким эхом. — Ехал вернуть. Не убить. Вернуть домой.
Пауза, и что-то в голосе надломилось — едва заметно, но я услышала.
— Опоздал.
Он шагнул за порог, и воины двинулись за ним синхронно — развернулись строем, и сапоги застучали по камню в едином ритме. Процессия покинула зал так же бесшумно, как вошла, и двери закрылись с глухим стуком.
Тишина вернулась, тяжёлая и абсолютная.
Я сидела на троне, смотрела на закрытые двери, и слёзы текли сами — беззвучные, горячие, за всех нас, кто опоздал спасти тех, кого любили.
Затем медленно протянула руку вперёд — через пространство зала, через реку крови, что разделяла нас. Зеркально его жесту. Словно наши пальцы могли соприкоснуться сквозь воздух и смерть.
— Прости, — прошептала я, и голос надломился впервые за всю эту ночь. — Я не смогла спасти тебя. Не смогла сказать правду, когда это было важно. Не смогла защитить то, что ты оставил во мне.
Слеза упала на мою руку и смыла каплю крови Дориана, оставив чистое пятнышко кожи у сгиба локтя.
И там, где она коснулась, вспыхнула серебряная искра — яркая, живая, пульсирующая.
Метка.
Я посмотрела на руку. Под слоем запёкшейся грязи и крови светились тонкие линии — кружева тьмы и серебра, узор, что он нарисовал своей магией в последнюю ночь, когда мир ещё был целым.
Защитная метка.
Она всё ещё жива, пульсирует в такт моему сердцу, светится мягким светом в темноте разрушенного зала.
Связь не умерла.
Даже когда он стал камнем. Даже когда его сердце остановилось. Даже когда он думал, что я предала.
Метка живёт.
А значит... где-то в этом камне... он тоже ещё жив.
Я подняла окровавленную руку выше — медленно, с усилием, — пальцы дрожали от усталости и боли, но я держала её твёрдо.
Голос вырвался из груди — хриплый, надломленный, но полный такой силы, что стены зала содрогнулись.
— Клянусь своей кровью, что пролилась этой ночью.
Кровь, что текла по руке, вспыхнула — изумрудным и чёрным, жизнь и смерть слились в одно пламя.
— Клянусь своей силой, что родилась из боли и ярости.
Земля под троном затряслась, лозы вырвались из трещин в полу, обвили подножие, словно закрепляя клятву в самой сути этого места.
— Клянусь своим троном, что взяла кровью и местью.
Мертвецы в зале опустились на колени — все, как один, в знак признания новой королевы и её слов.
— Я верну тебя, Морикай. Принц Тьмы. Каратель. Мой любимый.
Голос сорвался на последнем слове, но я продолжала, выплёвывая каждое слово как проклятие, как обещание, как молитву:
— Даже если придётся разорвать завесу между мирами. Даже если придётся поднять всех мёртвых этой земли. Даже если придётся отдать то, что от меня осталось.
Серебряная метка на запястье вспыхнула ярче — так ярко, что свет разлился по залу, отразился в каменных глазах статуи.
И на секунду — всего одно мгновение — мне показалось, что каменные пальцы дрогнули, потянулись ко мне навстречу.
Он слышит.
— Я найду способ, — прошептала я, и слёзы текли свободно теперь, смывали кровь с лица. — Клянусь тебе. Клянусь нам. Клянусь тому, что мы потеряли.
Ладонь сжалась в кулак, прижалась к груди — там, где должно было биться сердце, но теперь была только зияющая рана и ярость.