Конфидент

— Просто ему! Да где же это видано, чтобы барин платил собственным крестьянам? Они завтра поймут, что ты дурень, и станут брать деньги за каждый шаг. Сначала потребуют платить за лес, потом за поля, потом за то, что из избы утром вышли. А ты, дурень, заплатишь. Ещё и прибавишь сверху, потому что человек старался. Эх, разоришься ты, Сашка… Поместье с молотка пойдёт, а сам в долговую яму угодишь. Или на каторгу. Как только тебя с твоими махинациями прижмут. Деньги-то у тебя, небось, нечестные. Кто станет честно заработанные деньги крестьянам раздавать?

Она подвинула ко мне миску.

— Картошку бери. Хорошая, разваристая — как пирожное. Укропом только посыпь да масла не жалей.

От обвинений до заботы у тётушки всегда было одно мгновенье, я давно к этому привык и абсолютно не удивлялся.

Я положил себе картошки и принялся объяснять. Рассказал, что поместье понемногу начинает приносить доход, что мы расширили кузницу, запустили мельницу, готовили к запуску варницу… Работы было столько, что свободных рук не хватало, а мужики за деньги трудились куда охотнее, чем из-под палки.

Говорить о том, что большую часть денег принесло истребление орды мертвяков и торговля изобретениями я, конечно же, не стал — не думаю, что встретил бы одобрение своих затей. Про постоялый двор и трактир тоже пока помалкивал, потому как сам ещё не был уверен в том, что из этой затеи что-то выгорит.

Тётушка выслушала, не перебивая, но выражение её лица становилось всё мрачнее.

— Варницу он запускает, — проскрипела, наконец, она. — Значит, сперва ты раздал деньги мужикам, а на оставшиеся решил варить селитру. Дальше будет порох, потом что-нибудь взорвётся, и мне сообщат, что от моего племянника остался один сапог. Скажи мне, зачем понадобилось ехать в такую даль, чтобы окончательно себя погубить? Ты мог сделать это и в Петербурге, у тебя прекрасно получалось.

— Вообще-то вы сами настояли, чтобы я отправился в поместье, — заметил я.

— Потому что если бы ты не поехал в поместье, тебе пришлось бы ехать на каторгу, — отрезала тётка. — Я настояла, чтобы ты вступил во владение, навёл порядок и начал жить как приличный человек. Я не говорила тебе селиться среди болот, освобождать крестьян от оброка и строить пороховые заводы. Это ты уже сам придумал. Ты всегда что-нибудь придумываешь, а потом окружающие вынуждены расхлёбывать последствия. Селёдку попробуй. Дуняша её два дня мариновала, а ты даже не притронулся.

Она сама переложила мне на тарелку кусок селёдки, добавила лука и придвинула хлеб.

— Нечестные деньги у тебя откуда? — пристально посмотрела она на меня.

Я даже немного растерялся.

— Почему сразу нечестные?

— Потому что честные деньги берегут, вкладывают в бумаги или покупают доходный дом. А ты раздаёшь их направо и налево. Значит, либо украл, либо выиграл, либо связался с кем-то таким, с кем приличному человеку связываться не следует. И не вздумай мне лгать!

Подумав, я всё-таки рассказал о казённых выплатах за уничтожение мертвяков. В общих чертах, не вдаваясь в подробности. Тётушка выслушала, покачала головой и заявила, что ничего хорошего в этом всё равно не видит. Сегодня казна заплатила, завтра потребует отчёт, а послезавтра выяснится, что я неправильно пересчитал мертвяков и теперь должен государству вдвое больше.

С моих доходов она перешла к письмам, вернее, к их отсутствию. Я напомнил, что всё-таки писал, но тётушка заявила, будто две короткие записки за несколько месяцев письмами считать нельзя. Оттуда разговор незаметно перешёл к простреленной карете. Надо же, она даже это заметила…

— Разбойники на обоз напали, тётушка, — нехотя сказал я. — Под Гатчиной. Совсем распоясались они тут.

— А ты, разумеется, полез драться. Лечь на пол кареты и не высовываться тебе гордость не позволила. В следующий раз падай и притворяйся мёртвым. При твоих актёрских способностях разбойники поверят.

После этого она оглядела меня ещё раз и недовольно покачала головой.

— А морда-то довольная какая, упитанная, холёная… — будто не она мне говорила полчаса назад, что есть нужно больше. — Женщину себе завёл, потому и выглядишь довольным, — сделала она неожиданный вывод.

Я едва не подавился селёдкой и поспешил заверить, что никакой женщины у меня нет.

— В Петербурге ты трёх дней без них прожить не мог, профурсетки всякие стаями вились, а в деревне несколько месяцев продержался? Не верю. Небось, крестьянских девок портишь. Я так и знала, что добром это не кончится. Имей в виду: я крестьянку в семью не приму!

Мне оставалось только промолчать.

Дуняша внесла жаркое, поставила на стол и уже собралась вернуться на кухню, но тётушка велела ей сперва посмотреть, достаточно ли я поел. Дуняша осмотрела мою тарелку, осмотрела меня и осторожно призналась, что с дороги можно бы и побольше.

Предательница.

Мне положили мяса, добавили подливы и заставили взять ещё хлеба. Покончив с жарким, я надеялся, наконец, выбраться из-за стола, но Дуняша принесла пирог с капустой.

— Тётушка, я больше не могу.

— С мертвяками воевать можешь, а пирога испугался? Ешь давай! Дуняша старалась.

К концу обеда я уже с трудом дышал, зато Анна Ильинична, наконец, начала успокаиваться. Она откинулась на спинку стула и снова оглядела меня. На этот раз взгляд её задержался на моём лице.

— Возмужал, — нехотя признала она. — Только взгляд дурной стал. Всё время озираешься, будто ждёшь, что из-под стола кто-нибудь вылезет.

Я невольно посмотрел под стол. Из-под скатерти высунулась серая морда. Кошка посмотрела на нас, зевнула и снова исчезла.

Тётушка проследила за ней и постучала клюкой по моей ноге.

— Здесь Петербург, а не твоё Днище. Под столом у нас кошки сидят, а не мертвяки. Отвыкай, а то люди подумают, будто ты от кредиторов скрываешься.

— Ну, думаю, в моём случае это никого не удивит, — брякнул я, не сдержавшись.

Тётушка фыркнула, однако уголок её рта дрогнул, будто она старательно пыталась сдержать улыбку.

Я воспользовался случаем и поднялся из-за стола, поблагодарив тётушку за обед. После дороги меня действительно клонило в сон, а если немедленно не уйти, Анна Ильинична непременно вспомнит ещё несколько вопросов.

— Сядь, — велела она. — Никуда твоя кровать не денется. Ты мне сперва скажи, надолго ли ты приехал и что собираешься делать в Петербурге. Только не надо рассказывать, будто решил навестить любимую тётушку. Если бы не понадобилось чего-нибудь, ты бы и носа сюда не показал.