Конфидент

Глава 5

Тётушкин дом в Симеоновском переулке ничуть не изменился. Та же потемневшая штукатурка, тот же чугунный козырёк над крыльцом, те же узкие окна, из-за которых, казалось, следили за каждым прохожим.

Не успел Петри остановить карету, как занавеска на втором этаже дрогнула и тут же вернулась на место.Я посмотрел на неё и вздохнул.

— Заезжай во двор, братец. Распряги лошадей да разгрузи наше добро. Если кто будет спрашивать — говори, что ты мой денщик.

— А вы, вашбродие?

— А я пойду узнаю, насколько сильно тётушка по мне соскучилась.

Судя по лицу Петри, он не понял, почему я сказал это таким мрачным голосом. Объяснять я не стал — скоро сам увидит. Я спрыгнул с козел, расправил сюртук, поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток.

Но постучать я не успел.

Дверь распахнулась, и на пороге показалась круглолицая Дуняша. За минувшие месяцы она немного раздобрела, но в остальном осталась прежней: румяной, суетливой и невероятно добродушной. Увидев меня, она ахнула, всплеснула руками и уже набрала полную грудь воздуха, чтобы оповестить о моём прибытии весь дом.

— Тише-тише, — проговорил я, переступая порог. — Не кричи, Дуняша! Может, мне ещё удастся незаметно подняться, переодеться и притвориться, будто я приехал завтра…

— Куда это ты собрался подниматься?

Голос донёсся из глубины прихожей. Дуняша мгновенно отступила в сторону, а я понял, что хитрый замысел провалился ещё на начальном этапе.

Моя двоюродная тётушка, Анна Ильинична, стояла в дверях гостиной, опираясь обеими руками на набалдашник клюки. Небольшого роста, сухая, прямая, с высоко поднятой головой. Тёмное старомодное платье было застёгнуто до самого горла, седые волосы убраны под кружевной чепец, на шее чернела камея. Всё на ней выглядело аккуратным, дорогим и очень старым — как и большая часть вещей в этом доме.

Тётушка не бросилась мне навстречу и даже не улыбнулась. Она осмотрела меня с головы до ног, задержала взгляд на лице, перевела взгляд на плечи и, наконец, стукнула клюкой по полу.

— Явился всё-таки, поди ж ты… Я уж думала, тебя мертвяки в твоём Малом Днище сожрали, а гляди-ка — живой. И даже будто бы отъелся там немного. Порозовел, стал плечистым… Ты чего в дверях застыл? Заходи, сквозняку напустишь. Дуняша, дверь закрой. И проследи, чтобы карету во дворе поставили как следует.

— Там Петри, тётушка. Он сам разберётся.

— Какой ещё Петри? Кого ты там притащил?

— Своего денщика, тётушка.

— Денщика? У тебя что, деньги лишние появились, что ли?

Она выглянула во двор и некоторое время наблюдала, как Петри пытался развернуть карету, не задев угол сарая.

— Это вон тот, рыжий?

— Он самый, тётушка.

— И где ж ты его взял, позволь поинтересоваться? — тётушка подозрительно прищурилась.

— Долгая история, — вздохнул я.

— И раз ты её не хочешь рассказывать, значит, подобрал где-нибудь у дороги, — кивнула тётушка. Ну, надеюсь, он хотя бы не ворует.

— Только если совсем оголодает, — буркнул я.

Тётушка смерила меня тяжёлым взглядом, решая, шутил я или нет, и, не придя ни к какому выводу, повернулась к Дуняше:

— Накорми его потом. А этот пусть сначала руки вымоет. А то он сейчас усядется за стол с дорожной грязью под ногтями, станется с него… Сашка, чего ждёшь? Или в деревне вы уже и руки мыть перестали?

Мне оставалось лишь послушаться. Проходя мимо, я наклонился, чтобы поцеловать её в щёку, однако тётушка отстранила меня клюкой.

— Умойся сперва, потом полезешь со своими нежностями. И сапоги сними. У меня ковры не казённые.

Она развернулась и направилась в столовую, всё так же прямо держа спину и сердито постукивая клюкой. Дуняша проводила её взглядом, прикрыла ладонью улыбку и шепнула, показывая вслед тётушке:

— Она сразу вас увидела в окошко — страсть как обрадовалась!

Из столовой немедленно донеслось:

— Дуняша, если ты закончила сплетничать, ступай на кухню!

Служанка испуганно ойкнула и убежала. Я снял сюртук, повесил его в прихожей и отправился мыть руки.

Столовая тоже осталась прежней. Тяжёлый буфет, часы в тёмном деревянном футляре, выцветшие обои и старые стулья с потёртой обивкой. На белой, тщательно заштопанной скатерти стояли супница, блюдо с селёдкой, миска отварного картофеля и маленький серебряный соусник. Серебро тётушка ни за что не продала бы, даже если бы в доме стало нечем топить. Скорее порубила бы на дрова стулья и сожгла последний шкаф.

Дуняша налила мне супа и поспешила обратно на кухню. Судя по запаху, там у неё что-то доходило в печи. Содержать кухарку тётушка уже давно не могла, поэтому готовила Дуняша сама, хотя Анна Ильинична упорно называла её то горничной, то ключницей — в зависимости от того, какую именно работу собиралась поручить.

Я занял своё прежнее место, перекрестился, не дожидаясь напоминания, и взялся за пищу.

Тётушка дала мне съесть ровно три ложки и тут же приступила к расспросам.

— Ну, рассказывай, на какие шиши ты там живёшь. Дружки твои, поди, денег больше не дают, а в карты там играть можно разве что с коровами. Да и те, если не совсем глупые, с тобой, шулером, за один стол не сядут. Значит, оброк крестьянам поднял? Ты всё-таки оставляй людям хоть что-нибудь на еду, а не то разбегутся, и придётся тебе самому свои поля пахать. Хотя тебе полезно. Может, хоть дурь из головы выйдет, — на одном дыхании выдала социально-экономический монолог тётушка.

Я едва не поперхнулся супом.

— Оброк я не поднимал, тётушка. Я его, наоборот, отменил.

Анна Ильинична медленно опустила ложку.

— Что ты сделал?

— Отменил оброк. Совсем. Больше вам скажу: теперь крестьяне получают от меня деньги за некоторую работу.

Тётушка некоторое время молча смотрела на меня, затем отложила салфетку, выпрямилась и спросила уже совершенно другим голосом:

— Сашка, ты сейчас серьёзно говоришь? То есть мало того что крестьяне перестали тебе платить, так теперь ты платишь им? За что? За то, что они живут на твоей земле, рубят твой лес и работают в твоём хозяйстве?

— Именно за то, что работают. Если человек работает, ему полагается жалованье. По-моему, всё довольно просто.